Чтение онлайн

— И в это время суток там больше никого не будет?

Казимир качает головой.

Я делаю паузу и смотрю на карту.

— Мы войдём, когда встреча закончится и другой синдикат уйдёт. Мы схватим Сергея, когда он будет беззащитен, и дадим ему почувствовать, каково это — быть в невыгодном положении. Пусть он думает, что ему угрожают, прежде чем мы дадим ему понять, что просто хотим поговорить. Мне нужно, чтобы он понял, что бывает, когда кто-то угрожает тому, что принадлежит мне.

Казимир кивает. Мы снова и снова обсуждаем, кого взять с собой и каков наилучший план действий, пока не убеждаемся, что всё пройдёт гладко.

— Кто останется здесь с Марой? — Спрашивает Казимир, и я хмурюсь.

— Нам нужны хорошие люди, но я хочу, чтобы за ней присматривали лучшие из лучших. Я выберу шестерых и оставлю их здесь. Вызови ещё людей из Бостона. Я хочу, чтобы пентхаус был под присмотром, а за нами следили.

Казимир напряженно кивает.

— Я разберусь.

Позже, когда он уходит, я иду на кухню за чашкой чёрного кофе. Мара стоит на цыпочках, доставая что-то из шкафа. На ней леггинсы и свободная футболка, волосы собраны в пучок. Сцена такая по-домашнему уютная, что у меня перехватывает дыхание.

Я не смогу без этого жить.

Это первая мысль, которая приходит мне в голову. Не возбуждение, хотя она, конечно, выглядит потрясающе, и даже не жгучее чувство собственничества, а ощущение, что, если бы я точно знал, что до конца своих дней не выйду из кабинета и не увижу, как Мара ищет кружку на моей кухне, я бы просто не стал жить дальше.

Это как удар под дых.

Она слышит, что я приближаюсь, опускается на пятки и поворачивается ко мне.

— Я видела, как уходил Казимир, — говорит она без предисловий. — Что происходит?

Я мог бы ей рассказать. Мог бы объяснить про Сергея, про план. О том, что у меня в голове каша, о том, как сильно я хочу дать ей то, что ей нужно, о том, что когда-то я бы пообещал ей всё, что она пожелает, лишь бы удержать её, а потом нарушил бы эти обещания, но я не хочу быть таким, когда дело касается её.

Но слова не идут с языка. Сказать ей — значит признаться, что я в ужасе. Что от одной мысли о том, что она в опасности, мне хочется сжечь дотла весь город, и я не уверен, что смогу стать тем, кто ей нужен.

И поэтому я возвращаюсь к старым привычкам, хоть и борюсь с ними.

— По работе, — коротко отвечаю я. — Тебе не о чем беспокоиться.

В её глазах вспыхивает обида, а затем появляется мрачный, злой взгляд, от которого её губы сжимаются в тонкую линию.

— Ну да. Потому что я всего лишь красивая вещица, которую ты держишь взаперти. Зачем тебе говорить мне что-то по-настоящему серьёзное?

— Мара…

— Забудь. — Она отталкивается от стойки и направляется в спальню. — Я устала пытаться достучаться до тебя, когда ты явно решил, что я того не стою.

Она уходит раньше, чем я успеваю ответить, и я стою, глядя ей вслед, с ощущением, что только что потерял что-то важное.

В четверг вечером я застаю Мару в гостиной, она лежит на диване, свернувшись калачиком, и читает книгу. Она не поднимает глаз, когда я вхожу, но по тому, как напрягаются её плечи, я понимаю, что она меня заметила. Я наблюдаю за ней всего мгновение, думая о том, что она перестала прятаться в своей комнате с той ночи, когда я уступил ей контроль, с того утра, когда она выдвинула мне свой ультиматум. Такое чувство, что она показывает мне, чего я мог бы добиться, если бы уступил, если бы пошёл на компромисс, если бы научился доверять.

Но некоторым вещам нельзя научиться за одну ночь. Я не уверен, что этому вообще можно научиться.

— Я уеду на несколько часов, — говорю я. — Другой мой силовик, Дмитрий, и его команда будут здесь. Они прилетели из Бостона, чтобы присмотреть за этим местом, пока меня не будет. Ты будешь в безопасности.

Теперь она поднимает глаза, и от выражения её лица у меня сжимается сердце.

— Дела?

— Да.

Она замолкает, прикусывая губу.

— Такие дела, из которых ты можешь не вернуться?

Этот вопрос застаёт меня врасплох. Я хочу солгать, чтобы успокоить её, но что-то заставляет меня быть с ней честным. Глядя на неё, я не могу отделаться от мысли, что она либо боится, что я не вернусь, либо надеется, что я не вернусь.

В конце концов, если меня не станет, её здесь никто не удержит.

Я откашливаюсь.

— Такой риск всегда есть.

Она откладывает книгу и встаёт.

— Тогда, может быть, тебе стоит рассказать мне, что происходит на самом деле. Может быть, тебе стоит довериться мне и впустить меня в свою жизнь, хотя бы немного.

В глубине души я действительно этого хочу. Хочу открыться ей, хочу, чтобы у меня был кто-то вроде партнёра, хочу узнать, смогу ли я полностью разделить свою жизнь с кем-то. Хочу перестать быть таким одиноким. Но слова застревают у меня в горле, скованные многолетней привычкой считать уязвимость слабостью, а доверие — недостатком.

— Я не могу, — говорю я наконец и вижу, как меняется выражение её лица.

Её губы поджимаются.

— Не можешь или не хочешь?

— Это важно?

— Да. — Она наклоняет голову и смотрит на меня. — Это важно, Илья. Потому что «не могу» означает, что ты всё ещё можешь попытаться. «Не буду» означает, что ты уже решил, что я не стою риска.

Я хочу прикоснуться к ней, прижать её к себе, вдохнуть её запах и притвориться, что всё в порядке. Но я этого не делаю, потому что вот-вот окажусь в ситуации, которая может обернуться катастрофой, если мы не будем осторожны, и я не могу позволить себе отвлекаться на мысли о том, как сильно она мне нужна.

— Мне нужно идти, — говорю я вместо этого.

Она долго смотрит на меня, и то, что я вижу на её лице, хуже, чем гнев. Это разочарование. Смирение. Взгляд человека, который наконец смирился с тем, что человека, на которого она надеялась, не существует.

— Береги себя, — тихо говорит она и отворачивается.

Я ухожу, не сказав ни слова, и всю дорогу до склада чувствую, что совершил ужасную ошибку. Как будто я должен развернуться, вернуться и всё ей рассказать. Сказать, что я попытаюсь... дам ей свободу, чтобы она могла быть в моей жизни и...что я люблю её.