Чтение онлайн

Но триумф был недолгим. Не прошло и часа, как примчался новый гонец, весь в пыли и крови.

— «Убежище Скарабея»! – выдохнул он, падая передо мной на колени. – Те, что ушли… они напали на складскую усадьбу! Резня! Управитель убит, охрана перебита! Они грабят амбары!

Холодная ярость закипела во мне. Я дал им слово, а они его нарушили. Я видел этих людей – их не интересовала справедливость. Ими двигала жажда крови и наживы.

— Коня! – рявкнул я. – Тибаль, бери десяток самых надежных! Быстро!

Мы мчались в ночи, под звездным тропическим небом, которое теперь казалось насмешкой. Вдали, на холме, уже полыхало зарево – горели амбары «Убежища Скарабея».

Картина, открывшаяся нам, была адской. Несколько десятков мародеров, опьяненных свободой и ромом, крушили все вокруг. Они уже не напоминали тех угнетенных людей у стен города. Это были озверевшие бандиты.

Мы врубились в их толпу. Тибаль и солдаты работали штыками и прикладами, разя без разбора. Я скакал между ними, пытаясь найти зачинщиков, кричал, чтобы они остановились. Но их уже ничто не могло остановить.

Именно тогда я увидел его – одного из тех, кто кричал громче всех у стен города. Он тащил за волосы молодую служанку, дочь управителя, которую мы видели днем. В его глазах был не голод, а животная, гнусная похоть.

Я спрыгнул с коня и ринулся к нему, выхватывая шпагу.

— Отпусти ее!

Он обернулся, его лицо исказила гримаса ненависти. Он бросил девушку и с диким воплем размахнулся мачете. Я парировал удар, и клинки звеняще встретились в снопе искр. Он был силен и яростен. В следующее мгновение я почувствовал острую, жгучую боль в левом предплечье – кто-то сзади ударил меня ножом.

Боль пронзила, горячая и резкая. Я споткнулся, едва удерживая шпагу. Мой нападавший воспользовался этим и занес мачете для нового удара. Но тут из темноты возникла могучая фигура Тибаля. Его кулак со всей силы обрушился на голову бандита, и тот рухнул без чувств.

— Ранен? – коротко бросил Тибаль, прикрывая меня собой.

— Пустяк, – сквозь зубы процедил я, чувствуя, как по руке течет теплая струйка крови.

Бой стих так же быстро, как и начался. Увидев, что их предводитель повержен, а солдаты бьются с яростью обреченных, мародеры бросились бежать, унося награбленное.

Я стоял, дыша прерывисто, зажимая рану платком. Боль была неприятной, но терпимой. Больше всего болела душа. От предательства. От напрасной крови. От понимания, что путь к миру будет долгим и кровавым.

Тибаль помог мне сесть на коня.

— Ну что, братец, – хрипел он, отирая кровь с лица. – Принял боевое крещение по-настоящему. Добро пожаловать в Сен-Доминго.

Мы медленно двинулись назад. Я смотрел на горящую усадьбу, на трупы, на испуганные лица тех, кого мы спасли. Я успокоил одну бурю, но породил ли я тем самым новую, еще более страшную?

Боль в руке была лишь физическим отголоском той, куда более глубокой раны, что зияла теперь в моей уверенности. Я дал им слово. И это слово уже стоило крови. Моей и чужой.

Полгода.

Невероятно, но прошло уже полгода с того дня, как я впервые ступил на эту опаленную солнцем землю, пахнущую хаосом и отчаянием. Полгода каторжного труда, бессонных ночей, трудных решений и мелких, но таких важных побед.

Сейчас, окидывая взглядом с балкона своей резиденции улицы Порт-о-Пренса, я с трудом узнавал тот город, в который въехал тогда. Мостовые были расчищены и подметены. На рынке шла бойкая, но упорядоченная торговля, а не грабеж. Из порта регулярно отходили корабли, везя во Францию сахар, кофе, индиго – не разворованные, а учтенные и обложенные справедливым налогом, который шел не в карманы плантаторов, а в казну колонии. На эти деньги мы чинили дороги, строили новую больницу, укрепляли форты.

Людовик, к моему удивлению и огромной благодарности, оказался мудрым правителем. Он не сыпал золотом, но внимательно изучал мои отчеты и высылал ровно столько, сколько было необходимо – на конкретные цели: на жалование солдатам, на закупку инструментов, на зерно для самых бедствующих плантаций. Его поддержка была не щедрой, но разумной, и она дала мне возможность действовать.

Власть… я научился ее чувствовать. Не как груз привилегий, а как тяжелый, но точный инструмент. Мои приказы больше не обсуждались с усмешкой. Имя де Сен-Клу произносили с уважением, а иногда и со страхом. Я научился быть жестким с теми, кто этого заслуживал, – несколько показательных судов над самыми жадными управителями и контрабандистами быстро охладили пыл многих. И справедливым с теми, кто честно трудился. Созданный мной совет из выборных представителей – рабов и свободных цветных – теперь регулярно собирался, и их голос имел вес. Это была не тирания. Это была разумная, твердая власть, основанная на законе, пусть и суровом колониальном законе.

Тибаль стал моей правой рукой в военных делах. Из грубого солдата он превратился в настоящего командира, пусть и такого же бесцеремонного и прямого. Гарнизон был укреплен, дисциплина наведена, а патрули теперь обходили даже самые дальние уголки нашей территории. Мы с ним по-прежнему были братьями, и вечером за кружкой доброго эля часто вспоминали наши первые, самые темные дни здесь.

Но главным моим открытием, моей опорой и… моим тихим чудом стала Аделина.

Она была везде. Не в навязчивом смысле, а в самом лучшем. Она не просто вела мое хозяйство – она стала моим неофициальным секретарем. Ее тонкий, аккуратный почерк заполнял учетные книги, ее ясный ум помогал мне систематизировать отчеты для Версаля. Она помнила все цифры, все имена, все данные. Ко мне приходили с проблемами, а она, склонившись над бумагами в углу кабинета, могла мягко подсказать: «Месье де Сен-Клу, по этому вопросу мы получали прошение от такого-то, оно лежит в папке за прошлый месяц».

И я… я прикипел к ней. Это была не та безумная, всепоглощающая страсть, что я когда-то испытывал к Елене. Та была ярким, ослепляющим пожаром юности. Это было нечто иное. Глубокое, теплое, спокойное чувство. Это было уважение к ее уму и силе духа. Восхищение ее добротой, которая не была слабостью. Нежность, которую вызывала ее хрупкость, скрывавшая стальную волю.

Я ловил себя на том, что ищу ее взгляд в конце тяжелого дня. Что мне становилось спокойнее, когда она была рядом, в своей скромной темной одежде, наполняя тишину дома легким шелестом страниц или запахом свежеиспеченного хлеба. Я начал бояться сделать ей больно неосторожным словом, резким тоном. Ее тихая улыбка стала для меня лучшей наградой.

Я понял. Понял совершенно четко. Я не хочу бурь и страстей. Их с лихвой хватает мне за стенами этого дома. Я хочу этой тихой гавани. Этого спокойного мира с ней. Хочу приходить домой не в пустые, холодные покои, а туда, где меня ждут. Где меня понимают. Где меня любят не за титул или должность, а просто за то, что я есть.

И я решился.

Вечером, закончив последний отчет, я не позвал ее обсудить дела. Я просто посмотрел на нее, сидевшую у камина с шитьем.

— Аделина, — сказал я, и мой голос прозвучал тише обычного.