Чтение онлайн

— Миру. На пару дней. Дай девчонке очухаться. А себе — научиться дышать без паранойи. И да, — он кивнул на окна, — ваши охранники хреновые. Я прошёл через всю территорию, как сквозь суп.

Алиса вдруг улыбнулась. Слабо, но по-настоящему.

Лёня заметил это и вдруг стал другим. Тише. Мягче. Почти родным.

— А ты… не бойся себя, Алиса. Что бы это в тебе ни было — это теперь часть тебя. Не ты выбрала путь. Но ты можешь выбрать, кем станешь. Проклятием или силой.

Он поднялся. Подошёл к Марко. Наклонился. Его голос стал почти шёпотом:

— Не ломай её. Она уже однажды почти развалилась. Ещё раз — и никто не соберёт. Даже ты. Даже она сама.

Марко кивнул. Медленно. Как человек, принявший предупреждение.

Лёня похлопал его по плечу, как старый товарищ:

— Через два дня — улечу. Но ты понял: я всегда рядом. Даже когда меня нет.

Он вышел. Дверь не скрипнула — будто знал, где смазать.

А в воздухе осталась тяжесть. И правда.

Марко подошёл к Алисе. Она уже спала. Глубоко. Тихо.

Он склонился, поцеловал её в лоб и прошептал:

— Я тебя не потеряю. Даже если придётся стать тем, кем не хочу быть. Ради тебя. Ради нас.

А за окном ветер подхватил первые капли дождя.

И ночь, как всегда, начала играть в молчанку.

Москва. Январь. 1996.

Пахло мокрым асфальтом, бензином и чужой кровью. Снег шёл мелкий, липкий — налипал на ресницы, на воротник дешёвой куртки, на рану у виска.

В подворотне у клуба «Зарево» лежал парень. Костлявый, с расквашенной губой и яростью в глазах. Рядом — следы борьбы: слякоть, распластанный кастет, валенок без пары. Он только что отбился от троих. За что?

За территорию. За имя. За то, чтобы не называли “псиной” при всех.

Его звали Владимир. Тогда — просто Вова. Ему не было и двадцати двух. Но в глазах уже жили пепел и гнев.

Из темноты шагнул парень с прищуром и характерной смешливой складкой у губ. Очков не было — недавно отказался: били в лицо слишком часто.

— Живой? — лениво поинтересовался он, пнув ногой грязный кастет.

— А ты кто? — прохрипел Владимир.

— Лёня. Студент с физфака. Смотрел, как ты лупил их всех. Неуклюже, но с душой. Думал, что ты сдохнешь. А ты — гляди. Настырный. Не люблю таких… но ты вроде — с потенциалом.

Он подал руку. Без пафоса. И Владимир, стиснув зубы, принял её. С того дня — не отпустил.

Позже, через годы.

Один стал кулаком, другой — мозгом. Владимир вспыхивал, ломал, не терпел. Лёня — сдерживал, просчитывал, возвращал его обратно на землю. Они строили империю: без наркотиков, но с оружием, связями, «крышами» и контрабандой.

“Дьяков — страшен, когда молчит. А если рядом стоит его друг и правя рука - Лёня — будет или без крови, или очень быстро,” — шептали на улицах.

Они вместе прошли всё. И выжили. Пока однажды не случилось то, что не укладывалось в уличные понятия.

Марина. Жена Дьякова. Мать Алисы. Она просто ушла. Без скандала. Без предисловий. Сложила вещи и исчезла.

Алисе тогда было шесть. Владимир был в ярости — не на неё. На себя. На то, что не смог сделать главное: сохранить дом.

Он стоял тогда в своём кабинете, сжимал стакан с водкой, дрожал от ярости.

— Если с девчонкой хоть что, — сказал он Лёне, глядя в стену, — ты рядом будешь. Понял?

— Понял, — ответил Лёня. Просто. Без лишних слов.

И он был.

Видел Алису на школьных спектаклях. Под видом случайного охранника на выпускном. Разговаривал с ней в парке, когда она гоняла на роликах, не подозревая, кто он.

Сидел в соседней машине, когда её отправляли на Сицилию. Курил и говорил себе: “Это просто временно. Она вернётся.”

Но она не вернулась.

Потому что в ней пробудилось нечто другое.

Теперь. Вилла Россо. Ночь.

На втором этаже спали двое детей. Под их веками мерцали сны. А внизу — женщина, в которой всё менялось. Уже не девочка с русской фамилией. Уже не дочь мафиози, а жена и мать.

Алиса.

Лёня наблюдал. Молча. Через прищур. Сигарета догорала в пальцах. Он чувствовал:

в этой крови проснулось нечто древнее. И её придётся защищать. Даже от неё самой.

Сицилия. Настоящее.

Ночь. Комната погружена в полумрак. Где-то за стеной шелестит ветер, носится по склонам, рвёт тишину, словно ищет выход.

Алиса сидит в кресле-качалке, прижимая к себе спящую Дину. Гладит её по голове, смотрит в одну точку — в темноту перед собой, будто там что-то затаилось. Лёня уехал. А вместе с ним — и воспоминания, нахлынувшие волной, обжигающей сильнее, чем любое настоящее.

Воспоминания

Сначала — мама. Тихая, тонкая, как фарфоровая статуэтка. С усталыми глазами и вечно сдержанной улыбкой. Она пахла жасмином и… грустью.

Алисе тогда было шесть.

— Мы не подходим друг другу, Володя. Я не могу жить среди оружия и страха, — сказала она отцу.

Он стоял, уставившись в пол, с каменным лицом, сжимая бокал коньяка.

— Ты не уйдёшь с ней.

— Я и не собираюсь. Она — твоя. Всегда была. Мне жаль её… Но я не смогу.

И она ушла. Без истерик, без хлопанья дверями и криков на лестнице. Просто однажды не стало её голоса по утрам. Ни запаха жасмина, ни прохладных пальцев на лбу. Осталась только пустота в коридоре и шелест записки, случайно упавшей с полки много лет спустя.

Потом — детские шаги по холодному мрамору. Слишком большая отцовская рубашка вместо пижамы.

Папа держал её за руку на переговорах, усаживал рядом, будто знал: его дочь должна видеть всё с самого детства. Чтобы не дрожать, когда начнётся бойня. А она начнётся — это было вопросом «когда», а не «если».