Клятва вечной любви
Шрифт:
– Ужасно, конечно, но убежала она тогда не из-за этого.
– Нет? – не очень убедительно удивился Стас – он и сам догадывался, в чем истинная причина Шуриного бегства.
– Она тебя любит.
– Да не смеши! Я, конечно, ей нравлюсь, и у нее со мной связаны приятные воспоминания, но…
– У вас был роман?
– Она тебе сказала?
– Да. И многое другое.
И Вера вспомнила тот день, когда пришла к подруге мириться…
Шура лежала на кровати, бледная, с опухшим от слез лицом, и сосредоточенно смотрела в потолок. Увидев Веру, она грустно улыбнулась:
– Привет, Чайка.
– Привет! – Вера присела рядом. – Ты не обижаешься на меня?
– Нет, конечно. Ты ни при чем… Никто не виноват в том, что я никчемная дура… Никто, кроме меня.
– Перестань, никакая ты не никчемная… И вовсе не дура! Да, ты не очень хорошо устроилась в жизни, но тут виноваты прежде всего твои родители…
– Брось, – отмахнулась Шура. – Я могла бы уехать отсюда, поступить в техникум, жить в общежитии… Могла бы стать такой, как ты… – Вера хотела запротестовать, но Шура жестом попросила ее замолчать. – Я, когда увидела тебя, не поверила своим глазам. Ты была забитой, глуповатой, страшненькой! Уж прости меня за откровенность, но я и дружить-то с тобой стала именно поэтому: мне было радостно от того, что хоть кто-то хуже меня… И что же? Теперь ты совсем другая – красивая, умная, раскованная, успешная. А я…
– У тебя еще есть время, Шура! Тебе только двадцать два. Поступи в техникум, я помогу.
– Поздно, – со старческой обреченностью проговорила бывшая подружка.
– Почему?
– Я тебе не все сказала… Дело в том, что водиться с тобой в детстве я начала еще по одной причине… Ты дружила с ним!
– С кем – с ним? Кроме Стаса, я ни с кем…
– О нем я и говорю… Я, когда увидела его впервые, как будто родилась заново. В семь лет влюбилась – и на всю жизнь.
– Но это же здорово – любить.
– Да, наверное. Но не принцев! Только в кино дочери шоферов и садовников выходят замуж за миллионеров, а в жизни – никогда. Но я не хотела в это верить и ждала… – Шура не заметила, как из ее глаз потекли слезы. – И дождалась, представляешь? Нам было по семнадцать, и я стала его первой девушкой. Мы встречались почти каждый вечер. Катались на мотоцикле, купались голышом, занимались любовью. А потом наступила осень, Стас уехал в большой город и больше обо мне не вспоминал. В общем, мое счастье продлилось полтора месяца. Как думаешь, стоило ради них всю жизнь мучиться? – Шура посмотрела на Веру и, не дождавшись ответа, продолжила: – По глазам вижу, считаешь, что нет. А я душу бы продала, чтоб это продлилось еще хотя бы два дня… Когда он забыл меня, я думала – умру. Но нет, живу. Хотя разве это жизнь? Думаешь, мне нравится быть шлюхой? Да нисколько! Мне даже в зеркало иной раз противно на себя смотреть. Но я пью, курю, трахаюсь, лишь бы не думать о нем… – Она уже рыдала, обхватив голову коротенькими пальцами с облупившимся лаком на ногтях.
Вера подалась вперед, обняла подругу за подрагивающие плечи и стала успокаивать. Гладила ее по жестким из-за пергидроля волосам и приговаривала:
– Ну, все, все, не плачь… Все будет хорошо. Все наладится. Я позанимаюсь с тобой, денег одолжу, и ты сможешь поступить в техникум… Уедешь в другой город и забудешь о Стасе…
– Ты что, не понимаешь? – вскричала Шура, отталкивая Веру. – Я живу только для того, чтобы дождаться момента, когда он меня вновь позовет! Пусть я понадоблюсь ему на день, пусть на час, все равно… – Шура шумно выдохнула и вытерла лицо подолом старенького халата. – Я много думала эти дни. Никуда я, естественно, не уеду. Но и жить, как раньше, больше не хочу. Я уже неделю не пью, отказываю всем мужикам и курить бросаю. Завтра хочу новую работу начать искать.
– С работой я могу помочь. В наш банк работать пойдешь?
– Уборщицей?
– Нет, оператором ПК.
– Да ты что? – испугалась Шура. – Я не смогу! Я вживую компьютер только у тебя дома видела.
– Ничего, научу тебя им пользоваться, это несложно. Будешь ко мне вечерами домой приходить. За две недели поднатаскаешься, и с первого числа милости прошу к нам в банк.
Шура боязливо поежилась, но все же дала согласие.
От Одинец Вера уходила со смешанным чувством: с одной стороны, ее радовали перемены, произошедшие с подругой, а с другой… Она и не подозревала, какие бури бушуют в душе простой, если не сказать, примитивной Шурочки…
– Она тебя очень любит, – задумчиво повторила Вера.
– Правда, что ли? Я не знал… Нет, я, конечно, догадывался, что она ко мне неравнодушна, но что любит, и предположить не мог… Иначе не пришел бы к ней. Да еще и с цветами!
– А зачем ты, собственно, пришел?
– Меня немного совесть мучила. Я слышал, что после нашего разрыва она по рукам пошла…
– Так чего ж ты пять лет ждал? – вдруг разозлилась Вера.
– Я считал, что она меня уже забыла. Дай, думаю, поддержу бывшую подружку, помогу, чем смогу…
Вера, слушая его, едва сдерживала раздражение. «Тоже мне, благодетель! – кипятилась она. – Пять лет назад попользовался влюбленной девчонкой, потом выбросил, как старую газету, а спустя годы в благородство решил поиграть…»
– Эй, Вера, ты куда? Поворачивай, мы уже приехали! – услышала она голос Стаса.
Вера с извиняющейся улыбкой, повернула к коттеджу Радугиных. Про себя же подумала: «Хорошо, что приехали. А то не сдержалась бы и вывалила на него то, что копилось в душе эти годы… И все бы испортила!»
– Ну что, до вечера? – спросил Стас, подмигнув.
– До вечера, – эхом ответила она.
Стас чмокнул ее в щеку и вышел.
Чайка облегченно выдохнула (сдержалась-таки!) и, сделав несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, покатила к своему дому.
«Я люблю ЕГО больше жизни. Меня это очень пугает. Если ОН меня бросит, я перережу себе вены. Или отравлюсь. Или сброшусь с моста в реку…
Что будет с Веруней, не знаю. Не думаю об этом… И не потому, что не люблю дочь… Просто ЕГО я люблю больше. Без НЕГО я не смогу существовать. И укол не поможет. Если я не вижу его два дня, меня ломает… Если б он женился на мне, как обещал, я бы бросила колоться. Я бы смогла. Но он только обещает, вот уж сколько лет обещает…»
Вера оторвалась от чтения, закрыла дневник. Зачем читать? Каждое предложение она знала наизусть. Вспомнилось, как раскрыла эту толстую тетрадь во второй раз, когда чудом отыскала ее в теткином доме. Тогда ей было семнадцать, она поступила в институт, получила место в общежитии и собиралась туда переезжать.
Нужно было перевезти из квартиры кучу вещей, и Вера носилась по ней, выискивая то чистое постельное белье, то полотенце, то вешалку для одежды. Поскольку Катерина была отвратительной хозяйкой и совершенно не помнила, где что хранится, поэтому тетя с племянницей перерывали все шкафы и тумбочки в надежде наткнуться на нужную вещь. Как-то Вера пыталась отыскать кипятильник и открыла железный ящик для инструментов, оставшийся от деда, и обнаружила в нем знакомую тетрадь. Оказалось, тетка не уничтожила ее, а просто надежно спрятала.
О своей находке Вера Катерине не сообщила. Тихонько сунула дневник мамы за пазуху и поспешила в туалет. Там закрыла дверь на щеколду, уселась на унитаз и погрузилась в чтение…
Вначале все записи посвящались ей, Вере. Мама писала о том, как дочь привыкает к новой квартире (Ульяна начала вести дневник как раз, когда они переехали), как неохотно ходит в детский сад, как смешно говорит, как любит собак. Ближе к середине ситуация стала меняться: свое имя Вера встречала уже реже, а вот местоимение ОН, написанное крупными буквами, все чаще…