Ключевая фигура
Шрифт:
— Спишь, Андрей?
«А в ответ — тишина…» Боится продолжения разговора», — подытожил Марк молчание товарища.
Тема беседы в гостиничном номере буквально обрушилась на Сергея. Он не предполагал этакой правозащитной критики, которая прозвучала из уст напарника. Марк поддержал бы разговор, если бы ему не предшествовали откровения бывшего капитана диверсионного отряда в его загородном доме: «Я с тобой… Обрыдла работа, кабинет, морда шефа, его жена…» А если короче, то тоскливый взгляд Андрея: «Хочу на остров».
Куда деть его недавние слова, высказанные едва ли не робко. Хотя нет, просто осторожно: «Ты был прав, Сергей, когда говорил: «Амирова нужно вернуть в Лефортово».
Дальше Овчинников мог и не продолжать. Однако он продолжал, употребляя какие-то сопливые термины о рамках закона, за которые они могут выйти — ну, там, пустить пулю в лоб Султану. Мол, этим все и закончится. Сергей же, едва сдерживаясь, переводил «сопли» на нормальный язык и…
Он гнал от себя мысль, что в чем-то соглашался с Андреем, признавал его правоту, опять же интерпретировал его красноречивые недомолвки по-своему. А по Овчинникову выходило буквально следующее: те люди, в чьи дома Султан принес несчастье, не поймут, не удовлетворятся, еще больше озлобятся, узнав, что террорист пал то ли от случайной пули, то ли от законной. Бегал-бегал где-то, а потом вдруг обнаружили его труп в какой-нибудь пусть даже самой грязной из всех канав, как если бы его случайно сшибла машина. Это был бы шок от несправедливости, непонимание. По большому счету всех бы устроил законный суд над преступником, чтобы никому не было мало; пусть немного, но поровну на всех.
Немного нескладно говорил Овчинников, но Сергей понял капитана. А кто поймет его, Марковцева? Какое право имел Андрей ставить его в один ряд с теми…
Вот здесь загвоздка, здесь огромная заноза. И не помогли никакие доводы в свою пользу: Марк сделал много, очень много, он поймал добычу и, как лев в своем прайде, имеет право на львиную долю.
Однако жертва на свободе, никто ее пока не поймал, шел дележ шкуры неубитого зверя.
И на то имелся довод: Овчинников как бы предостерегал Марка от неразумного решения, точнее, заранее наставлял его на путь истинный. «Хочу на остров…»
Что это — выходит, прихоть или просто порыв? Ему действительно просто обрыдло?
«Я бы не взял на себя такую ответственность, — сказал Андрей и продолжил, вопрошая:
— Разделил бы? С кем? Хотя бы один из тех сотен согласится оставить в стороне остальных? Если бы нашелся такой, я бы сказал во множественном числе: «Делайте свое дело, вы правы. Только вы двое правы. Делайте свое дело, разделите его поровну и расскажите остальным, дипкурьеры хреновы, вооруженные парламентарии от народа!»
Вот как нахватался Андрюха терминов, вот как загнил в своей банковской ячейке российского капитализма!
А ведь он прав, сукин сын! Но как быть со своей совестью, ее-то куда приткнуть? Что, мучиться потом кровавым поносом? Или «радоваться» вместе со всеми? Принести собственное самолюбие и ущемленное достоинство в жертву? Кому? Да не людям, нет! Не прав Андрей, не так смотрит со своей колокольни. А она у него стоит на крепком фундаменте, в ней есть все, даже то, чего не должно быть в храме, взять хотя бы любовницу, ходячие рога этого управляющего. В первую очередь об этом надо подумать, о своей, так сказать, чистоте, потом уже заводить разговор о педикулезе соседа.
«А если я найду такого человека?» — Марк скорее не спросил, а продолжил развивать тему до бесконечности, чего не любил; однако не по своей воле. «Не найдешь, — ответил Овчинников. — Потому что не будешь искать». — «Не думай, что ты владеешь приемами убеждения».
На этом и закончился их разговор. Последнее слово осталось за Марковцевым, но легче ему от этого не стало.
— Спишь?.. Ну-ну, спи. Спокойной ночи.
Злость не оставила Сергея, наоборот, она взяла его неспокойную душу новым приступом. Теперь он злился на себя за то, что не внял совету Кати Скворцовой: «Уезжай. Ты заработал денег, чего тебе еще надо?» В этом случае его голова была бы свободна от миротворческих соображений партнера. И вообще, никакого партнера у него не было бы.
Сейчас вдруг пришла мысль собственно о миссии Овчинникова. Он виделся этаким ангелом-хранителем, уберегающим не тело, но душу: «Хрен с тобой, умирай». Этаким дежурным ангелом, заступившим на пост, не зная о клиенте почти ничего, кроме сухих анкетных данных.
Марк злился оттого, что все поисковые мероприятия зашли в тупик. Султан мог объявиться хотя бы в двух местах — в Москве и Казани, но даже пополам не разорвешься. И чем больше думал об этом, тем больше признавал правоту партнера. Однако с какой трактовкой признать ее? Извини, ты был прав? Умыть руки, значит позабыть о страшных предсмертных словах старого дагестанца: «Будь ты проклят, иуда!»
«Уезжай…»
Ах, если бы в тот момент Катя добавила: «Но прежде спустись на землю!»
Марк насторожился. Ему почудился шум в коридоре. Прежде чем шагнуть к двери, Сергей осторожно выглянул в окно, не тревожа занавеску. Все как прежде: неподалеку от высокого крыльца с вазонами стоит джип. Но не видно охранника.
Рядом стал Овчинников. Не спал. Конечно, не спал. От незначительного шума в коридоре не проснешься.
— Кажется, у нас гости, — прошептал Марк.
Андрей соображал быстро:
— Лучше бы мы сходили к мулле. — Возможно, он прятал за этими словами чувства, заставившие обостриться его черты. Только что, несколько минут назад, погиб его подчиненный.
Но не успел он договорить, как за дверью раздалась автоматная очередь, и где-то в середине в нее вклинился хлопок пистолетного выстрела.
Вот и еще один сложил голову. А это была уже уверенность, подкрепленная открытыми действиями противника.
Из десяти человек семь прошли обучение в диверсионных лагерях. Сам Султан был не только теоретиком в этих школах, но и практиком.
Машины остановились в километре от «Богосской вершины», и отряд Амирова оставшийся путь проделал пешком и совершенно бесшумно, будто на тренировке перед главным соревнованием.
Гумиста бережно держал в руках «АКМ», на котором вместо дульного тормоза-компенсатора был установлен глушитель с десятком звукопоглощающих прокладок, а магазин заполнен специальными патронами с тяжелой пулей и сравнительно малым пороховым зарядом. Оптический прицел на автомате казался громоздким, его длину провоцировал резиновый наглазник.
Снайпер держался рядом с командиром. В оптику он в деталях видел центральную дверь, сероватые вазоны словно специально подсвеченные яркой лампой, висящей за чугунной решеткой над входом. Там же, не скрываясь, прохаживался парень из охраны. Видимо, вышел покурить. А может, тут его пост. Но он не из числа постояльцев. Здесь, в «Богосской вершине», бывшем санатории, остались от советского прошлого и позаимствованные от нерушимого английского консерватизма неписаные правила: ресторан закрывался в одиннадцать вечера. Но до этой поры за столиками никто не засиживался. Сюда действительно приезжали отдыхать, а не оттягиваться. Все, что нужно отдыхающим, — это природа, горный воздух.