Чтение онлайн

Слушая шум дождя за окном, что лепил вместе со снегом уже второй день, Вяжгир-знахарь привычно перебирал дикоросы, проверяя, не загнивают ли. В углу, за ухватами, шуршал домовой. Как знахарь в свою избушку-то вернулся, домовой пять дней молчал, подношение не брал, сердился, стало быть. Вяжгир уже подумал — все, пропал дух, ушел куда-то с обиды, но хлеб с солью все равно продолжал на окошко класть. И смилостивился домовой, снова взялся золу из печки выгребать, за опарой следить, сметану в масло сбивать, словом, помогать по хозяйству.

Доволен был знахарь, что в дом свой возвратился, тосковал он на острове по ручью громовому да по березке, по солнцепеку у крыльца, по завалинке. Солнцепека давно уже, правда, не было, только дождь да снег, и все ж не печалился Вяжгир. Травами занимался, порошки да мази готовил, с домовым разговаривал. Да только, бывает, застынет так, к очагу идя иль цветки в чашке растирая, и подумается ему, что некого ему лечить-то будет травами да шептанием, опустел стан Соколиный и все другие вместе с ним, и лес вокруг его избушки скоро нехоженым станет, и дрожали тогда руки его и сердце щемило болью острой.

— Ох разыгралась нынче непогодушка, — приговаривая, знахарь оконце куничьими шкурами завесил — вечерело — да лучину зажег. — И когда только тепло придет?.. Дожить бы.

Домовой шуршал-шуршал на печке и затих. И тут в дверь постучали.

Вздрогнул знахарь — да кому стучать, когда люди вереницей скорбной, испуганной в Горы подались, бедой, как плетью, подгоняемые? Шли кто с надеждой, кто с отчаянием, кто в беспамятстве и в пути друг друга хоронить будут, и слабые сломаются, как дерева под ветром, а сильные еще сильнее станут. И придут эти сильные в новые земли неведомые, становища заложат и начало новым, славным кланам дадут…

Стук повторился. Вяжгир подошел к двери, отодвинул засов и толкнул дверь.

Первыми в избу ввалились два волка черных, сами мокрые и грязные, и сразу — к очагу. А за ними, пригнувшись, через порог шагнули Ингерд и Кьяра.

— Будет тебе, Вяжгир, одному-то жить, — улыбнулся Ингерд. — Втроем-то всё веселее?..

Глубокой ночью, когда в избушке все спали уже, — Ингерд с Кьярой на соболиных шкурах около очага, волки под лавкой, а Вяжгир на печке, — не спалось только домовому. Он сердито шуршал по углам и по матице, ухватами погромыхивал, недовольничал, словом. А когда с полки чашка деревянная упала, да в кадку с водой, слез, кряхтя, знахарь с печки, горбушку хлеба отрезал, густо солью посыпал и на оконце положил.

— Не серчай, — говорит, — народу много, да в тесноте, чай, не в обиде. Нам ведь недолго осталось, ты уж потерпи…