Чтение онлайн

Мы докончили пиво. Я подошел к стойке, заплатил, вышел, простившись кивком головы. Из жалости сурово, чтобы они не надеялись на чудеса, а зарубили на носах рязанских: я не главарь им больше. Они кивнули — восемь, одновременно. К чему их бессмысленное мщение? Пускай выпутываются, чем скорее, тем лучше. Я уходил, а в душе разливался ликующий писк: «Спа-си-ба, па-ца-ны!»

Я решил, не возвращаясь домой, сразу ехать на вокзал, оттуда в больницу. Метро было рядом с домом. Дом, сталинский, толстостенный, стоял в окружении железнодорожных путей спереди и студенческих общаг — позади. Здесь была изнанка Кутузовского проспекта. Пути воняли дегтем, общаги — варевом. Ту и другую вонь роднила прогорклость, неприятно смешанная с холодом. Я вышел из пивняка и попал в движение. Желтые лица поплыли вокруг, глаза посверкивали — это шагали общажники упрямой толпой. В глазах — тоска Азии. Сговорились они, что ли, идти вместе? Китайцы это или вьетнамцы? По внутренним часам или по сговору соединились они и шли? Они двигались, хоть и разреженным, свободным потоком, но это было движение братьев. Я пошел с ними и ощутил себя желтолицым, косоглазым, стойким. Хотя вот — слева от меня шел вполне русак, обыденное мясо лица, но глаза сужены пропащей хитрецой, словно Азии он присягнул на верность. Я отметил его глаза, потому что он на меня глазел, ступая рядом. Мы с ним возвышались над толпой, были вровень. Лицо его не меняло выражения, но глаза жили умной пытливой жизнью. Я ответил ему игрой в гляделки, и он нехотя отвернулся. Азиаты же меня не осматривали. Они не затирали и не выталкивали. Иногда один окликал другого. Мы выдыхали пар, и, выдыхая пар с ними вместе, я чувствовал их язык. Китайский или вьетнамский? Какая разница? Так перемещались мы в неласковом черновом интерьере, продуваемые ветром зимы. И вошли в метро.

Мы вошли в вагон, утвердив свое большинство, и покатили к центру. Вот — армия, которой ты достоин, — думал я, в обморочном безразличии качаясь среди тел.

Они начали галдеть, соревнуясь с грохотом поезда. Они сплющили меня, и тела их не только качались, но и вибрировали, дрожали под плотными одеждами от громких, кричащих голосов.

Станция «Киевская». На меня через плечи и головы смотрел парень-русак. Тот, который шел рядом по улице. Серыми внимательными глазами. «Педик что ли? — подумал я. — Приклеился». Взгляд не угрожающий, а изучающий. Я тоже стал изучать. Лицо как лицо, выбритое, подбородок жалобно раздвоен, пухлые, но сжатые губы, нос горбатый, может, ломаный, черная вязаная шапка. Похоже, его взгляд был безразличен к тому, что я его взгляд вижу. Парень опять нехотя отвел глаза.

Станция «Смоленская».

Азиаты не вышли. Я увидел в проеме между тел платформу, где нерешительно мялась пара — старичок со старушкой, они не вошли. Правильно, у нас битком, затискают… У нас Азия. «Метро» — азиатское слово. Я начал искать глазами глаза соглядатая, того парня в черной шапке, но не находил, зато желтые, прыщеватые, напряженные криком лица, вогнутые щеки, трепещущие кадыки — всего было в избытке.

«Александровский сад». Конечная.

Азиаты организованно ломанулись в двери. Меня вынесло. Встречный поток размывал наше братство. Мы рассеивались, путешествие толпой кончилось. Я переходил на Библиотеку.

Ступил в другой поезд. Людей был мало, уселся.

Поднял голову. Серые глаза смотрели внимательно.

Ну, сволота! Сидевший напротив, тот самый, на миг смутился, поборол неловкость, и тень глумливой улыбки скользнула по его физиономии. Он снял шерстяную шапку, обнажил аккуратно постриженную темную голову и потупился. Положил шапку на колени и снова уставился.

«Охранник!» — подумал я.

И тотчас опомнился: ну какой охранник? Кому ты теперь нужен — охранника за тобой водить?

Союзник? Немой фанат? Узнал меня и сочувственно следует по подземке, меня оберегая? Ой, бред. Я показал язык.

— Молодой человек, ведите себя прилично! — громко сказала пухлая женщина, сидевшая рядом с ним.

Его передернуло, он смешался.

— Что? Что такое? — проговорил он, участливо к ней наклоняясь.

— Я не вам… Я ему… Языкастый…

Станция «Охотный ряд». Я взлетел с места, и под народное «Господи!» выпорхнул из вагона и впорхнул в следующий.

Последняя проверка. Я подошел к концу вагона и увидел, что парень встал. Он дошел до конца своего вагона и сквозь преграды глазел на меня. Мы тряслись, смотрели друг на дружку, между нами звякало и дребезжало. Выстрелит из вагона в вагон? Стреляй! Было бы прикольно. Я сел. На «Лубянке» он перешел ко мне и встал сверху, молчащий, одной рукой держась за стерженьхваталку, другой сжимая ком шапки.

— Что вам надо? — сказал я. Мой голос утонул в грохоте. — Что вам надо? — крикнул я.

— Эй, ты чо орешь? — наклонился, опаляя сивухой, косматый мужик с оранжевой, точно крашеной, щетиной.

Соглядатай молчал безучастно.

— Ты чо? Да я в десбате зубами рвал… — мужик клонился, лицо набрякло, кожа под щетиной театрально колыхалась.

— Остынь, отец, — сказал парень отсутствующим голосом и подтолкнул мужика.

«Чистые пруды».

Мужик гулко икнул (словно зубами вытянул пробку) и вывалился. Двери захлопнулись. Я увидел, как, шатаясь, мужик облапывает мрамор стены. Парень стоял надо мной, властный. Ритмично покачиваясь. Он держал меня под серым взглядом.

«Сынок, выздоравливай!» — молитва работала в моей голове, и так я отвлекся от этого нависшего призрака. Я не боюсь киллера, меня уже убили в борьбе, нужно, чтобы сын не болел.

«Красные ворота». «Комсомольская».

Я подскочил, он ловко отстранился. Я шагнул. Над платформой на балкончике застыли два ментика, перегнувшись через перила. Под ними бурлили хлопочущие потоки людей. На циферблате 15.24. Часы в метро сложены из икринок. Время — это икра, оплодотворение. Ниже икринок — скользкое зеркало, засасывающее поезда. Не оглядываться! Широким шагом я вознесся по эскалатору, ощущая свой затылок мишенью.

Наконец-то поверхность! Я запускаю холод в легкие! Ярославский вокзал, дымки папирос и пирожков, жестяная музыка из киосков, плохо видное от дневного света табло электричек, жмутся солдаты с мешками, бродят по-хозяйски нищие. Две бабы летят наперегонки к поезду, одна охает, другая стиснула зубы и поэтому она быстрее. Я вошел в зал, подмигнул бомжу, вросшему между дверями. Взял билет, вышел обратно в холод и вперился в табло. Обернулся.

Мы чуть не чокнулись черепами. Дыхание парня было сбито. Мое дыхание ломалось.

— Что тебе надо? — спросил я, морщась.

Он спросил скучно:

— В Пушкино?

Я кивнул.

Он опустил руку в карман пуховика. Выхватил черный предмет.

Я схватился за лицо. Он отскочил, пряча фотоаппарат.

— Едь! Чего встал? — закричал он. — Опоздаешь! — Хлопнул себя по карману. И отскочил еще.

— Кто тебя послал? — крикнул я.

— Выборы же! — он развел руками. — Не шали!

Я стоял в пустом тамбуре, электричка шла на Пушкино.

Москва отдалялась. Скопления голых деревьев, пятиэтажки и избушки, серая длинная стена в тинейджерских цветных каляках-маляках. Электричка звенела и шипела.

Я вышел на станцию. У ступенек платформы старуха торговала солеными огурцами и помидорами в отдельных пузатых пакетиках. Два пакета лежали на дощатом ящике у ее ног.

— Как пройти до больницы?

— Прямо.

— Долго идти?

— Смотря как пойдешь. Минут двадцать, если быстро.

Я смотрел на ее соленья пристально, словно прислушиваясь к слабой музыке, и она перехватила взгляд.

— Бери, милый, погодка хреновая, солененькое греет.

— Первый раз слышу, — изумился я.

— Влагу-то закупорит, и всему организму согрев.

Я пожал плечами, рассматривая все подозрительнее эти прозрачные кульки с зелеными сувенирами русской зимы. И потопал по дороге.

Магазин продуктов. Почта. Жилые дома. Черные кусты. Бродячая стая. Проносятся машины. Снега все еще не было, но он невидимо проступал. Так бывает накануне снега, и дело не в одной только изморози и наледи, дело в едва видимом белом мерцании, которое повсюду. Это не пар, но тень снега, его зарождение, предчувствие, легкое марево. Контуры сугробов уже намечены над землей белым мелом по серому воздуху, но самого снега еще нет. Я топал и топал, пока справа не увидел ворота с прикрученным фанерным щитом. На щите, белом, была изображена пчела, похожая на тигра в прыжке.