Книга без переплета
Шрифт:
— Да-да, — сухо сказал Редрик в ответ на извинения. — Однако хотелось бы знать, чем вызвано подобное бесцеремонное вторжение и какое отношение имеет посол айров к нашему самозванцу?
Стражники придвинулись ближе.
— Объясню, — ничуть не смутясь, ответствовал почтенный старец. — Я уполномочен вновь повторить предложение о расторжении брачного договора вашего наследника с принцессою айров. А этот бедняга, к которому не мешало бы, кстати, позвать врача, отношение к моему предложению имеет самое прямое. И если вы, ваше величество, наберетесь терпения выслушать…
— Наберется, — сказала, поднимаясь со своего места, королева. — Эй, кто-нибудь… врача!
Король Редрик открыл было рот, но, встретившись взглядом с королевой, закрыл его снова.
Врач появился через секунду, Овечкина перенесли в прилегающий кабинет, посторонние из зала по приказу королевы были отосланы, стража отправлена за дверь. Остались лишь члены королевской фамилии наедине с колдуном. И Аркадий Степанович повел свой рассказ, честно и правдиво, ничего не утаивая. Обращался он, в основном, к королеве, как к главной союзнице, и упирал на то, что король Айрелойна ничего не знал о заговоре, составленном верными друзьями принцессы Маэлиналь. Рассказал он и о чарах, довлевших над принцессой, и о Михаиле Анатольевиче Овечкине, жителе иного мира — Земли, не имевшем никакого отношения ни к айрам, ни к даморам, но дважды жертвовавшим собою ради спасения Маэлиналь. Рассказ получился длинным. Но даже недоверчивый Редрик слушал его с неослабевающим интересом.
Велся же этот рассказ ради одного-единственного слушателя. Ибо, как было известно Босоногому колдуну, принц Ковин не мог, конечно, в одну секунду превратиться из злодея в кроткого ангела, но именно сейчас он находился в подходящем состоянии духа, что было вызвано мистической подоплекой самопожертвования Овечкина и Баламута. Именно сейчас от его слова зависела дальнейшая судьба принцессы Май, и именно сейчас он мог и должен был произнести нужное слово. Завтра он мог и передумать…
И принц Ковин произнес это слово. Бледный, дрожащий, с таким видом, будто он сам не слишком хорошо понимает, что делает, он сказал, что, коли так, он согласен на расторжение договора и даже не требует отступного…
Отступного потребовал король, памятуя обо всех предыдущих обещаниях посла.
— Я очень рад, — сварливо сказал он, стараясь не глядеть на королеву, — что дело с самозванцем разъяснилось. И хотя он заслуживает самого сурового наказания, мы будем помнить о том, что суд чести все-таки состоялся. Пусть уходит с миром. Однако, помнится мне, речь шла о трех, не то четырех волшебных талисманах…
Аркадий Степанович согласно закивал.
— Я готов вручить их вашему величеству немедленно. Извольте только подписать акт о расторжении договора!
И он торжественно извлек из-за пазухи заранее заготовленный заветный свиток, несущий принцессе Маэлиналь избавление от гибельного для нее брака.
ГЛАВА 35
…Михаил Анатольевич проснулся оттого, что почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд.
Он неохотно приоткрыл глаза и увидел чатури, сидящего на спинке кровати у него в ногах.
— Привет, ягненочек, — тут же затараторила вещая птица. — Извини, что потревожил твой сон. Но ты ведь и так дрыхнешь целыми днями! А после обеда прошло уже два часа!
— Привет, — со вздохом отозвался Овечкин. — Вообще-то, говорят, выздоравливающим спать полезно.
— Врач сказал, что завтра тебе уже можно будет встать, — авторитетно заявил чатури. — Так что ничего, перебьешься!
Овечкин вздохнул еще раз и сладко потянулся под одеялом. Спорить с этим настырным болтуном не имело смысла, хотя Михаил Анатольевич и поспал бы с удовольствием еще часика два.
Выздоравливать было приятно. Королева Дамора не изменила своего отношения к самозванному сыну, когда узнала причину и все подробности заговора. Она отвела покои на своей половине дворца и для Овечкина, и для Баламута, пригласив к ним лучших придворных врачей. Оба были окружены ее неусыпными заботами, имели прекрасный уход, а уж про роскошь обстановки и говорить было нечего. Под таким пуховым одеялом, под каким покоился нынче Овечкин, сон наплывал сам собою…
— Я пришел поведать тебе новости, — сказал чатури. — Что происходит в Данелойне, например…
Михаил Анатольевич отмахнулся.
— Я и так знаю, что происходит в Данелойне.
— Ну да, ну да, — язвительно заскрипел чатури. — Ты же теперь стал у нас таким умным! Даже как-то неловко называть тебя ягненочком…
Овечкин разулыбался.
— Есть у меня и другая фамилия, против моей куда как героическая! сказал он. — Впредь можешь звать меня Овцовым.
Чатури некоторое время молча таращил на него свои желтые круглые глаза, потом захихикал.
— Понял… Однако, должен сказать тебе, Овцов, что, как бы ты ни был умен, а кое о чем ты не ведаешь, и никогда тебе не догадаться!
— Может, мне лучше и не знать этого? — осторожно осведомился Овечкин, уже постигший некоторые тонкости в искусстве разговора с капризной птицей.
Чатури немедленно надулся.
— Может быть!.. Мне просто жаль девушку. Сама она тебе не скажет, а ты, тупица, так и не поймешь ничего, хоть сто лет проживи!
— О какой девушке речь?
— О такой, — ехидно ответил чатури. — Твой номер не прошел. Кстати сказать, сегодня утром к королю Фенвику приехал твой друг, Никса Маколей. Он получил родительское благословение, разумеется, преисполнен благодарности и ждет не дождется, когда вы с Баламутом вернетесь наконец в Айрелойн. Свадьбу решили отложить до вашего полного выздоровления.
— Я рад, — просто сказал Овечкин. — Как Доркин-то… что врачи говорят?
— Неплохо. Босоногий колдун сделал все, что мог, так что он ненамного отстает от тебя. Даже спит всего на час больше!
— Он спас меня, — Овечкин посмотрел в потолок. — Я и сам сделал бы для него все, что можно…
Чатури вдруг беспокойно завозился, задвигался туда-сюда по спинке кровати и вперил в Овечкина встревоженный взгляд.
— Вообще-то я пришел посоветоваться с тобой насчет Доркина. Не знаю, право…
Он умолк, а Михаил Анатольевич уставился на него с любопытством. Нечасто вещую птицу приходилось видеть в состоянии растерянности!
— Что-то случилось?
— Да не то чтобы…
Чатури опять замолчал, отвел взгляд и, нахохлившись, принялся вертеть головкой, словно высматривая что-то в разных углах комнаты. Овечкин не выдержал.
— Ты пришел мучить меня загадками? Постыдился бы волновать больного! То девушка какая-то, то вовсе не пойми что!
— Ладно, — неохотно сказал чатури. — Понимаешь, открылось мне знание… и сдается мне, Доркин был прав, когда говорил, что от знаний моих одни неприятности. Я хотел помочь ему, а выходит что-то такое…
Он тяжело вздохнул.
— Я пришел к тебе за советом, потому что ты… ну, в общем, я тебе доверяю.
— Благодарствую, — нетерпеливо сказал Овечкин. — Нельзя ли ближе к делу?
Чатури еще немного повздыхал, помялся и наконец решился.
— Ладно, слушай. Когда Доркин… ну, ты помнишь, он с ума сходил из-за принцессы — еще тебя жениться заставил! Теперь-то понятно, почему он так себя вел, но тогда… Мне очень хотелось помочь ему. И я спросил у богов что может отвлечь его от этой несчастной любви? Боги долго молчали и ответили мне только сегодня ночью. То, что они сказали, способно отвлечь кого угодно от чего угодно, но я не понимаю, что делать с этим теперь. Говорить ли Доркину? Вот в чем вопрос!