Чтение онлайн

– У меня бабушка вчера умерла.

– О! Я не знала… Извини меня. Можешь идти, – испугалась она, и Фурман, стыдясь этой глупой победы, побежал по лестнице на свой этаж.

В крематорий мама разрешила ему не ехать.

В тот день, время от времени прислушиваясь к чему-то в себе, он делал попытки самостоятельно в последний раз проститься с бабушкой, но сразу безнадежно запутывался между здешним плаксивым «до свиданья!» и ужасным «прощай навсегда».

В подмосковные летние пионерские лагеря Фурман стал ездить с первого класса. Для начала его отправили вместе с Борей в лагерь от маминого завода. Несколько дней после приезда Фурман терпеливо ждал появления Бори, а потом, уже немножко обидевшись, решил сам найти его. Он обошел все корпуса старших отрядов, но Боря ему почему-то так и не встретился.

Ребята в фурмановском отряде подобрались странно недружелюбные. Верховодили трое вообще каких-то бешеных: чуть ли не каждый раз перед дневным или вечерним сном, когда все уже лежали в постелях, они начинали плеваться через всю палату, скакать по кроватям и обмазывать соплями тех, кто не был готов к немедленному и самому жесткому отпору. Фурману, кстати, пару раз очень помогли угрожающие упоминания о старшем брате. Веселье обычно заканчивалось приходом разгневанных вожатых, градом несправедливых наказаний и рыданиями особо слабонервных в подушку.

Фурману было скучно и одиноко. Вожатые вели свою, тщательно отделяемую от детей жизнь, ограничиваясь подготовкой к обязательным мероприятиям и предпочитая заниматься с одними девчонками. В чемпионате лагеря по футболу отрядная команда продувала все игры подряд, даже с младшими по возрасту. От нечего делать Фурман как-то напросился к девчонкам на рукоделие. Но, несмотря на его неожиданное для всех умение вышивать крестиком (бабушка научила), слишком многие там, включая и вожатую, отнеслись к нему с холодной иронией и даже едва ли не презрением.

Дождливым днем откуда-то вдруг появился спокойный насмешливый Боря, поинтересовался, как Фурман живет, объяснил, где его в случае чего искать, и опять исчез. После этой короткой встречи у Фурмана появилось постоянное занятие: тщетно поджидая Борю возле указанного им корпуса, он в качестве зрителя поневоле включился в тамошнюю бесконечную игру в пинг-понг. К его присутствию вскоре привыкли и, узнав, что он Борин брат, стали уважительно здороваться и весело подмигивать во время игры. У Фурмана даже возникло печальное чувство, что некоторые из этих едва знакомых ему больших ребят – его братья, а вовсе не Борька, пропадающий неизвестно где…

После «родительского дня», наступившего так нежданно и тут же превратившегося в смутный сон, Боря стал навещать Фурмана немного чаще. Как-то раз он с трудом, с нескольких заходов разыскал бегавшего где-то младшего брата – только для того, чтобы настоятельно рекомендовать ему сходить завтра днем на какой-то очень хороший польский фильм (слегка помявшись, Боря сказал, что его действие происходит во время войны). Режиссером был Анджей Вайда, в главной роли – знаменитый актер Цыбульский. «А ты сам пойдешь?» – осторожно уточнил Фурман. Боря объяснил, что уже видел этот фильм раньше, в Москве, и с удовольствием посмотрел бы его еще раз, но завтра – именно в это время – он должен будет играть решающую партию в шахматном турнире на первенство лагеря. Так что увы… Если же Фурман все-таки решит пойти, они потом могут где-нибудь встретиться и обсудить его впечатления. «Вообще-то все фильмы Вайды нужно смотреть в обязательном порядке!» – с воодушевлением добавил Боря. Помолчав, он задумчиво сообщил, что этот актер, Цыбульский, не так давно умер – при каких-то странных обстоятельствах и в самом расцвете сил – возможно, покончил с собой, хотя это и трудно понять, поскольку у него было все: и слава, и деньги, и любимая работа… Преодолев неловкую паузу, Фурман сказал, что, скорее всего, пойдет. Между прочим, ради будущего общения с Борей ему пришлось отказаться от похода с ребятами на колхозное поле за молодым горохом. (Поле считалось охраняемым: говорили, что сторожа спускают на воров немецких овчарок и без предупреждения стреляют солью. От страха сохнущий перезревший горох казался слаще.)

На следующий день в лагерном кинозале к началу «известного фильма про войну» собралось, к удивлению Фурмана, всего человек пятнадцать-двадцать. Многие вскоре поднялись и ушли. Фурман честно высидел до конца, пытаясь понять, что же здесь могло понравиться старшему брату.

Собственно, никакой войны в прямом смысле слова в фильме не было. Почти все действие проходило в непонятных разговорах. Цыбульский, с его неподвижным квадратным лицом, закрытым большими очками, был очень странен: весь дерганый какой-то, как кукла на ниточках. В самом конце, когда он весело и картинно убегал от преследователей, а потом запутывался в развешенных на пустыре чистых простынях, сквозь которые проступала темная кровь, – его, конечно, становилось жалко. Но зачем, почему, чего он хотел – все это было раздражающе неясно. То, что Цыбульский и по-настоящему умер, казалось теперь только естественным продолжением фильма: слишком уж в нем самом чувствовалась какая-то жизненная неправильность, кривой и обреченный вызов… Фурман попытался угадать, чем же он так понравился Боре и что ему было здесь интересно? Может, он считал себя похожим на Цыбульского?..

При встрече очень быстро выяснилось, что Фурман почти ничего не понял, и Боре пришлось снисходительно растолковывать ему подробности и сюжет. На вопрос о смысле всего этого Боря пустился в сложные и туманные рассуждения о свободе человека, сам же запутался и в конце концов махнул на Фурмана рукой: мол, ты еще маленький. На том и расстались. Кстати, поход за горохом отложили, так что Фурман ничего не потерял.

В какой-то из дней объявили давно ожидавшуюся общелагерную игру в «Зарницу». С утра вожатые наспех нашивали всем синие бумажные погончики. Один оторванный погон означал «ранение» и временный выход из игры, оба – окончательное выбывание. Девчонки, все поголовно зачисленные в санитарки, разошлись по госпиталям, а мальчишки, согласно секретному приказу начальника лагеря, полученному в запечатанном конверте и оглашенному вожатым, заняли свою позицию – попрятались в лесу за футбольным полем. У Фурмана на погонах была одна поперечная полоска, и он имел звание старшего сержанта.

Единственным отличительным признаком противника были оранжевые погоны. Всех строго предупредили, что драться по-настоящему запрещается, и это вызывало недоумение: кто же добровольно даст сорвать с себя погоны?.. Вожатые считались «военными советниками», но все они очень быстро куда-то исчезли: ребята недовольно поговаривали, что они, пользуясь случаем, пошли выпивать.

Довольно долго ничего не происходило. Громко пели птицы. спешили по своим делам муравьи и жуки, сквозь листву начинало припекать солнце, хотелось пить. Из штаба никаких приказов или сообщений тоже не поступало. Кто-то пошутил, что, может, и «Зарница» уже давно закончилась, а про них просто все забыли… Наконец командир отряда решил сам с тремя бойцами сходить в разведку. Уговорить его не бросать отряд не удалось.

Через некоторое время разведчики вернулись, приведя двух захваченных «языков» из младшего отряда. Встретили их восторженно, как героев. Правда, оказалось, что командира «ранили», а одного из разведчиков даже «убили» во время стычки с этими малышами. Глаза у пленников были испуганные, но говорить они отказывались, поэтому что с ними делать дальше, было непонятно. – Допросить с применением силы? Отправить в штаб?..

Тут с наблюдательного поста поступило известие, что приближаются враг. Пленные заметно занервничали. Возиться с ними дальше становилось уже опасно, и было принято единогласное решение быстро и тихо расстрелять их на месте. Чтобы действовать наверняка (учитывая предыдущий неудачный опыт разведчиков), с передовой вызвали нескольких крепких бойцов. Пленные, видно, что-то почувствовали и стали перешептываться, готовясь к сопротивлению или бегству. Но было уже поздно: на них навалились плотной кучей и разорвали в клочки их довольно прочно пришитые погончики. Одному даже порвали при этом рубашку. Он заплакал, но ему посоветовали сказать спасибо тому, кто так хорошо пришивал.

Командование отрядом принял на себя старший лейтенант, и печальные «покойники» в сопровождении раненого командира поплелись в тыл, где все они должны были отметиться. Вскоре после их ухода стало известно, что по лесной дороге в этом направлении движется не просто какая-то отдельная вражеская колонна, а чуть ли не вся их армия. Атаковать в такой ситуации было бы, конечно, полным безумием, звать на помощь «соседей» – уже поздно, поэтому колонну решили потихоньку пропустить мимо, отправив следом за ней разведчиков.

Все затаились, и потянулись ужасные минуты на волосок от гибели…

Когда ничего не заметившие самодовольные враги скрылись из виду, а следом за ними ушли хладнокровные герои-разведчики со связными, среди оставшихся разгорелся спор: нужно ли и дальше сидеть здесь или же идти куда-нибудь еще. Принявший командование лейтенант и его заместитель рвались в бой, но Фурман, который считал, что без приказа из штаба они не имеют права уходить с этой позиции, предложил решить этот важный и касающийся всех вопрос общим голосованием. Выполнять прежний приказ командования и держать линию фронта готовы были всего четверо, считая и Фурмана, и торжествующие лейтенанты, обозванные напоследок «анархистами», отправились на поиски приключений. Оставшаяся же четверка «верных» решила сражаться до последнего.