Чтение онлайн

– И вы с ней поссорились?

– Потом помирились. Я ее как раз недавно встретил, она живет в соседнем дворе.

– И что?

– Ничего. Поболтали. У нее ребенок родился. Сын.

– А в гости она тебя не звала?

– Нет. Зачем?

– Ну, так просто…

– Да ты о чем говоришь-то, Сашка?!

– …

Вовино приключение отложилось у Фурмана в тот темный, сухой и прохладный чуланчик, образовавшийся в нем в последнее время, где неизвестно зачем сохранялись вот такие, ни с чем другим в жизни не связанные, почти сказочные, но странно манящие и сбивающие дыхание истории: переперченные новеллы больничного «писателя», лживо обещанная, возможно-невозможная встреча с веселой «давалкой», дочерью старого маньяка, а также один поразивший сновидца сон о прежней классной руководительнице, в котором она с томительной неохотой пригревала его, внезапно осиротевшего, в своей постели…

А насчет доброты и общительности покровских девушек, будто бы даже угощавших Вову крыжовенным вареньем, он, скорее всего, все навыдумывал – ничего определенного там не происходило. Хотя «клеиться» к местным девчонкам, изображая прожженного столичного жителя, у него действительно получалось мастерски, чему Фурман несколько раз бывал молчаливым, восторженно-смешливым свидетелем. Дразня его (да и себя тоже), Вовка деловито обсуждал с ним возможные планы «охоты на женщин»: от простого подглядывания в бане сквозь замочную скважину в двери, разделяющей два отделения, до сложнейших маневров, охватывающих чуть ли не весь город.

Вова с Фурманом спали в одной комнате (бабушка Нина, естественно, была против, но они победили). Как-то ночью Фурман все не мог заснуть. Он то бесконечно ворочался на измятой простыне, переворачивая и заново взбивая тяжелую теплую подушку, то забывался, уносясь в ночной тишине в разные далекие края, – как вдруг Вова, еще за минуту до этого вроде бы вполне погруженный в свой сон, пружинисто поднялся и стал быстро одеваться. Вообще-то туалет был внутри дома и одеваться не требовалось…

– Ты куда?

– Тс-с!.. Никуда! Спи!

Фурман пристал как банный лист: куда да куда, – того гляди, бабушку разбудит.

– Ладно: я иду погулять. Доволен?

– Как это? Ночью?..

– Да. Все, спи!

– …А куда?

– Просто. Подышать свежим воздухом захотелось.

Фурман не мог в это поверить.

– Ты идешь встречаться с теми девушками?

Вова искренне удивился:

– С какими еще девушками?

– Ну, помнишь, ты ходил знакомиться… Они тебя еще вареньем угощали.

– Ты чего, Сашка, обалдел? Какие сейчас девушки? Все спят давно!..

После еще одного короткого раунда вязкой борьбы Фурман остался лежать в темноте в недоумевающем одиночестве. Вовиного возвращения он не дождался – заснул. А утром Вова дрых в своей кровати как ни в чем не бывало.

Днем на все расспросы он отвечал по-прежнему невнятно или неубедительно: да, мол, гуляю, и все… не в первый раз, просто раньше уходил незаметно… беру с собой маленький приемник и слушаю музыку, ночью лучше ловится… если хочешь, пойдем вместе… Фурман сказал, что подумает. Все-таки по его понятиям это было что-то очень рискованное и безрассудное…

Перед тем как идти в ночь, Фурман взял с Вовы обещание, что они не будут приближаться ни к каким опасным местам и ничего плохого с ними не случится. Вова – с легким раздражением – пообещал.

В условленный вечер они наперебой притворялись внимательными и послушными, но сегодня чтой-то очень уставшими бабушкиными внучиками и, к ее радости, залегли спать даже чуть раньше обычного. («Сашка, ты не перебарщивай! А то все испортишь…» – шепнул Вова.)

Ждать, пока бабушка закончит все домашние дела, уляжется, скрипя сеткой, на своей железной кровати и, наконец, с устойчивой мощью захрапит (давящийся смех в подушки), пришлось очень долго. Вова советовал подремать перед выходом, чтобы набраться сил, но Фурман не мог.

Когда часы в большой комнате с унылой утонченностью повторили единственный удар, Вова дал сигнал вставать. (Вообще-то Фурман уже стал засыпать от напряжения.) Быстро и достаточно бесшумно одевшись, они принялись складывать из заранее припасенного тряпья двух лежащих под одеялами и «крепко спящих» кукол, «Сашу» и «Вову». (Настоящий Вова вскоре начал сердиться на глупо перевозбудившегося Фурмана, который сгибался и валился с ног от еле сдерживаемых приступов беспричинного смеха. Из комнаты его пришлось в полном молчании выволакивать за шиворот и подгонять пинками.)

Поскольку на ночь бабушка запирала все двери на внутренние крюки и щеколды – и так это и должно было оставаться для полной конспирации, – Вова, как выяснилось, выбирался наружу через окно в большой комнате. Окно выходило прямо на улицу, и он просто плотно прикрывал его с той стороны. Догадаться, что Вова ушел из дома, было почти невозможно: запоры на месте, а «тело» – в кровати…

– Ну что, куда пойдем? – спросил Вова после того, как они, пригнувшись, отбежали подальше от своих окон.

Тщетно пытаясь сдержать дрожь, Фурман пожал плечами:

– Не знаю… А куда ты обычно ходишь?

В ту первую вылазку Фурман всего пугался: от каждой метнувшейся через дорогу кошки подскакивал, словно это была змея, в неосвещенных местах панически жался к Вове и постоянно изводил его просьбами выключить или хотя бы немножко приглушить чудовищно хрипящий приемник, с тоскливой покорностью ожидая, что вот-вот кто-нибудь из разбуженных местных жителей швырнет в них из темноты чем-нибудь тяжелым или, того хуже, выскочит с топором выяснять отношения… К тому же он не переставая стучал зубами (надо сказать, и ночь выдалась не самая теплая). Поэтому, часа за полтора обойдя медленным шагом окрестные улицы, в три они уже грелись под одеялами, вполне удовлетворенные прогулкой.

При следующих выходах Фурман чувствовал себя уже более уверенно. Оглушающее беспокойство понемногу отпустило его, и он мог обращать внимание на всякие тонкие подробности, вроде печально-глубокой игры ночных теней, тихой собачьей задумчивости старых деревянных домов или игривой инопланетной расторможенности растений, перестающих в отсутствие людей притворяться полуживыми.

Вообще же город был маленьким и исхоженным: от ночи к ночи в нем почти ничего не менялось. Лишь по медленно остывающему асфальту Горьковского шоссе (одновременно служившему центральной улицей Ленина) с одиноким воем, слепя фарами, проносились – в основном в сторону еще далекой Москвы – редкие машины. При непредсказуемых встречах с предрассветными прохожими Фурмана охватывало неизменно-странное «морское чувство»: словно два корабля в бескрайней пустыне океана, скрывая страх и надежду, сближались, с горделивой независимостью проплывали мимо и навсегда расходились, полные облегчения и грусти…

Средоточием публичной ночной жизни Покрова оказался маленький и такой невзрачный при дневном свете беленький домик городской автобусной станции с освещенной площадкой перед ним. В левом крыле домика при свете настольной лампы дремала дежурная кассирша (она почти не подавала признаков жизни, но само ее присутствие действовало на Фурмана успокаивающе). Рядом с центральным входом, дверь которого была по-летнему распахнута, у стены стояла сильно покореженная, но еще пригодная для сидения и никем не занятая в это время суток скамейка. Ближайший погруженный в сон жилой дом находился на достаточном расстоянии, и Вова мог здесь врубать свой приемник на любую громкость (правда, как-то раз к ним вышла нервная молодая кассирша и начала ругаться, угрожая вызвать милицию, – пришлось уходить). В основном так они и проводили время: посиживая на этой скамейке, разговаривая и слушая наполовину забиваемые «глушилками» музыкальные передачи «Би-Би-Си», «Немецкой волны» и «Свободы». Бодрые заграничные интонации ночных ведущих, звенящие гитары и оптимистично постанывающие голоса начала 70-х, прерываемые треском, хрипами и густым гудением, так странно разносились над пустым шоссе и безлюдными, недоверчиво прячущимися в темноте окрестностями. «Ай кен гет ноу сэ-тис-фэкшен!..» – «Я ни в чем не могу найти удовлетворения…» – отбивая такт и торопясь поделиться волнующим смыслом, пересказывал Вова специально для Фурмана краткое содержание любимой песни. Фурман почтительно соглашался, что это классно, но на самом деле все это задевало его как-то слабо.