Чтение онлайн

Необычно нервное поведение старого фурмановского приятеля Власа, который при попытках поговорить с ним то пунцово краснел, то бледнел, обливался потом и испуганно мямлил что-то невнятное, заставило Фурмана заподозрить, что дело тут нечисто. Собственно, на эти подозрения его навел сам Смирнов, по дороге из школы как бы между прочим поинтересовавшийся, цел ли еще знаменитый секретный архив фурмановского Штаба, где он теперь хранится и давно ли пополнялся в последний раз. Фурман тогда лишь насмешливо отмахнулся, а потом задумался. Полностью исключать возможность использования Шапугой для своих целей определенного «компромата» было нельзя, и хотя Власка давно поделился всеми своими «тайнами» с друзьями, существовали ведь еще и родители… А что, если и могучий Быча оказался в сетях у Смирнова таким же образом? Да нет, конечно: скорее всего, его соблазнил какой-нибудь сложный и благородный с виду интеллектуальный аргумент, специально разработанный Шапугой для данного случая, – скажем, необходимость защиты «идеи абсолютной свободы человека» (то бишь Ирки Медведевой), о которой Быча так любит вещать в последнее время, или еще чего-нибудь в этом роде…

Быстро происходящие события, полностью заменившие собой историю Архоса, тем не менее странно пересекались с ней. Извечное архосское соперничество китайцев с вундерландцами явно продолжалось теперь на другом поле – никак иначе Фурман не мог объяснить себе причину, побудившую Смирнова, да и всех остальных всерьез желать вступления Ирки Медведевой в комсомол. Фурман уже несколько раз спрашивал себя, хорошо или нет, что Костя Звездочетов не присутствует при этом новом повороте их «игры»? Как бы он повел себя теперь? Кстати, к своему пионерскому галстуку он всегда относился с кокетливо подчеркиваемым цинизмом, слегка даже пугавшим Фурмана. И сейчас Костя, пожалуй, присоединился бы к партии Смирнова – тоже не из каких-то идейных соображений, конечно, а из свойственной ему хитроватой смутьянской вредности…

Как бы то ни было, противостояние внутри класса с каждым днем становилось все более ожесточенным, приобретая какой-то в буквальном смысле грязный характер. Враждующие стороны распускали друг о друге анекдотически порочащие, а то и прямо подлые слухи, на уроках полкласса было занято производством все хуже рисуемых и все более обидных карикатур, а на переменах «активисты» расходились по своим «могучим кучкам» и переглядывались издали, понимающе усмехаясь друг другу.

Как бы почти помимо своей воли, Фурман оказался в центре самой, наверное, необычной по составу «компании» в истории класса. Кроме разбушевавшихся двоечников, которые теперь явно пытались разом отыграться за все предыдущие годы своего неучастия в общественной жизни, о своем нежелании пропускать Медведеву первой в комсомол уже заявили подавляющее большинство девчонок и примерно четверть парней. Имеющегося количества голосов должно было вполне хватить для победы, и на этом можно было бы уже успокоиться. Но Фурман, занимавший твердую позицию и одновременно пытавшийся удерживать всех «своих» от крайностей и откровенной несправедливости, считал это недостаточным. Ему хотелось, чтобы нелепые Иркины притязания были не просто отвергнуты голосованием, без всякого объяснения причин, но, учитывая крайнюю серьезность вопроса, и она, и все в классе должны были осознать, почему все это произошло именно с ними.

Основные контраргументы «смирновцев» в общем-то были уже известны, и вероятность появления в последний момент каких-то новых убедительных и понятных для всех доводов была крайне мала. Но не такая же Ирка дура, чтобы на классном собрании объяснять свое желание поскорее вступить в комсомол «идеей» собственной абсолютной свободы? Правильно, что она держится от них подальше – такая «поддержка» может только окончательно все испортить. По-настоящему, им же нет никакого дела до Ирки и до того, что с ней будет. Для Шапуги самое главное – выступать против Фурмана. Все равно за что, лишь бы против него! А остальные просто пляшут под его дудку… Дураки.

Фурмана так и подмывало выступить на собрании с пламенной речью и расставить все по своим местам (обрывки этой не только возможной, но и уже близко подступающей к горлу речи преследовали его, сами собой вспыхивая и сгорая в его мозгу). И все же ему почему-то казалось, что это было бы неправильно. Хотя ощущаемый им огненный прилив вдохновения, скорее всего, легко позволил бы ему убедить большинство класса в своей правоте, но… – по справедливости, они должны принять верное решение сами, без такого «воздействия». И так уже слишком много чего было наговорено в последнее время…

Одной из самых яростных «антимедведевских» активисток почему-то оказалась толстая белобрысая, бесстыдно острая на язык и рано созревшая троечница Оля Пыркина. Вообще-то она считалась в классе «полухулиганкой», и вряд ли ей самой в будущем светило принятие в комсомол, но вот ведь – ее тоже задела Иркина «наглость», как она говорила. Фурману теперь приходилось довольно много общаться с ней как с «представительницей народных масс» (т. е. широкого круга девчонок-троечниц), и с близкого расстояния его удивило, что Пыркина способна не только очень трезво разбираться в происходящем, но и четко выражать свои мысли, – почему же она тогда так плохо учится и слывет «безнадежной»? Неожиданно для себя – и несмотря на постоянно выскакивающие из нее резкости и грубости – Фурман проникся к ней странной симпатией и даже зауважал ее. До этого он Пыркину слегка побаивался: была между ними одна давняя история, которую она сама, возможно, и забыла, а он все продолжал злиться и в то же время чувствовать себя виноватым.

Это была обычная для пятого класса рискованная игра между мальчишками и девчонками перед уроком физкультуры: с грубым врыванием друг к другу в раздевалки, обидным хохотом, разнообразными цепляниями-отниманиями и прочими буйными развлечениями. В тот раз девчонки-мстительницы устроили неплохую засаду на выходе из мальчишеской раздевалки – и, надо же, им попался Фурман, о-го-го! Налетев сплоченной группой, они обвили его, как паутиной, своими цепкими и не такими уж, как оказалось, слабыми ручками и поволокли – т. е. буквально понесли на руках! – в свою раздевалку. Почти до самой их двери он сопротивлялся вполне умеренно (ведь девки все же), рассчитывая, что вскоре они надорвутся и сами его бросят или уж, на худой конец, ребята его «отобьют», как не раз бывало с другими. Но почти все мальчишки были уже в зале, и только один Пашка с беспомощной самоотверженностью неуклюже скакал вокруг, а девки, наоборот, как будто взбесились: ожесточенно пыхтя, щипаясь и царапаясь, они с неожиданной ловкостью пропихнули незваного гостя через дверной проем, вызвав жуткий визг у тех, кто там мирно переодевался, и… – так, что же теперь делать с такой знатной добычей? – О! – решили запереть его (или уж ее?) в своем туалете.

Если до этого момента бедный Фурман с трудом, но мог – или, по крайней мере, старался – отнестись к творимому над ним насилию как к весьма интересному и в каком-то смысле даже почетному приключению (все-таки не каждого вот так, на руках, можно сказать, вносят прямо в святая святых, заветную цель многих устремлений), то теперь происходящее грозило превратиться в простое и совершенно недвусмысленное унижение, а может, даже и в настоящий позор (оказаться не по своей воле запертым в девчоночьем туалете – это, знаете ли…). Он решил, что ему пора освобождаться: расчетливо рванулся раз, другой и уже в полную силу – ближних придавило, они взвизгнули от боли и чуть отодвинулись, – но тянущихся рук с растопыренными когтями было слишком много. Вдобавок Пыркина так мощно наперла на него своим бесстыжим пузом, что он, споткнувшись, повалился на спину, прижав под собой несколько мелких хрупких зверюшек… В последовавшей затем кутерьме им все-таки удалось затолкать его в тесный туалет со странным чужим запахом (свет тут же погасили), но закрыть дверь до конца он им пока не позволял, удерживая ее ногой, по которой с той стороны нещадно молотили чем попало. Его охватило злобное отчаяние: зря он их жалел, вот до чего дошло, ну все, погодите же!.. Ногу пришлось убрать. С первого броска дверь почти не поддалась – видно, они там приперли ее всей кучей. Тогда он, мрачно выждав три секунды в сверкающей темноте, ударил, уже не жалея себя, как дикий зверь, как воин, как мужчина, – там ОХНУЛИ И ОТПУСТИЛИ – он брезгливо дожал и вышел. Еще не понимая, с кем имеют дело, они с хищным весельем снова двинулись к нему. «Я сейчас ударю, по правде. Лучше отойдите», – хрипло предупредил он, с видимостью спокойного гнева показав свои сжатые кулаки, но на самом деле дрожа от ненависти и страха, что они не отступят. Передние выжидающе остановились с оскаленными улыбками. Но тяжелая крупная Пыркина не побоялась: «Ух ты какой смелый нашелся! Вот я тебя сейчас!.. Хватайте его, девчонки!» Она пошла на него животом, и он с тоскливой злобой коротко ударил ее туда, во внезапно провалившуюся мякоть, кулаком. «Ай!» – жалко выдохнула она, мгновенно побелев и отшатнувшись. Он тут же сам испугался своей жестокости – какую-никакую, но девчонку, кулаком, в живот… «Ты что, с ума сошел?!» – сердито спросил кто-то. «Пропусти!» – хмуро храбрясь, он прошел сквозь краснолицую, распаренную, медленно приходящую в себя толпу девчонок и с трясущимися ногами сел на лавочку в своей пустой раздевалке. Ему хотелось только одного – исчезнуть, исчезнуть, исчезнуть куда-нибудь… Почти сразу раздался звонок. С трудом управляя разносортными, обледенело болтающимися деревяшками, Фурман проковылял в зал и занял свое место в строю.

Пыркиной на уроке не было. Две-три девчонки посматривали на него с осуждением…

Никакого продолжения эта история не имела.

И вот теперь он чуть ли не дружил – с ПЫРКИНОЙ. Чего только в жизни не бывает… Более того, чувствуя странную зависимость от нее, от ее женственности и товарищества, он именно с ней захотел поделиться сомнениями по поводу своего ожидаемого всеми – и друзьями, и врагами, – но кажущегося ему самому ненужным и даже вредным выступления на будущем собрании. Как ни странно, но Оля вполне поняла его закрученные и сбивчивые объяснения (между прочим, он их даже отрепетировал, но когда дошло до дела, застеснялся). Сначала она, конечно, очень расстроилась, а потом согласилась, что, наверное, так будет лучше. «Тебе, Сань, виднее». У Фурмана внутри все пело – она же, озабоченно прищурившись, молчала и, видимо, готовилась к тому, что теперь вся их подготовка с треском провалится и борьба окажется бесполезной…

Но Фурман-то придумал другой, неожиданный ход! На собрании с «главной речью» должна выступить именно она, Оля Пыркина, – да, вот такая, как есть, «простая троечница», «хулиганка» (только, прошу тебя, без мата) и к тому же – лицо, совершенно не заинтересованное ни в каком собственном продвижении, ведь так? Но как раз только такой человек и вправе сказать в этой ситуации простую, понятную всем, даже самым тупым, голую правду… – пардон, я не виноват, это так говорится. Нет, ты не должна быть голой – на собрании-то уж точно… Тебе никто не сможет возразить – убеждал он опешившую от его предложения Пыркину. Мы с тобой все обсудим и потом еще десять раз отрепетируем! Ты сможешь! Ты должна! Это будет правильно! Если так скажу я, то эти наши «умники» во главе с Шапугой – они тут же начнут со мной спорить о какой-нибудь ерунде. Я не смогу удержаться, стану отвечать им – получится каша, а они только этого и хотят: запутать всех нормальных ребят, чтобы уж никто не понял, о чем идет речь, вокруг чего спор, – это их единственный шанс! А с тобой они побоятся спорить! Правду тебе говорю – так и будет! Они же от тебя этого не ожидают и будут молчать в тряпочку. А когда сообразят, что происходит, будет уже поздно: все остальные тебя уже услышат! Они будут тебя слушать, потому что никто ведь не привык к твоим выступлениям на собраниях – так что наоборот, это будет очень свежо и неожиданно! Послушай, что я тебе говорю! Да никому не нужно об этом сообщать!.. И «своим» тоже. Пусть это будет наша с тобой тайна, наша секретная операция…

За день до собрания к Фурману домой вдруг приперся Шапуга. Остановившись на пороге, он сказал, что заходить не будет, но хочет задать один-единственный вопрос и получить на него честный и прямой ответ.

– Должен предупредить тебя, – с мрачной решимостью сказал Смирнов, – что сейчас очень многое поставлено на карту и от твоего ответа зависит будущее многих хороших людей…

– Знаешь, Илья, не надо меня запугивать, – сразу рассердился Фурман. – Я уже пуганый. Ты пока еще не следователь, и я на твои вопросы вовсе не обязан отвечать. Так что ты или притормози слегка, или давай попрощаемся. Завтра увидимся в школе, и там задашь мне свой вопрос. Он ведь может подождать до завтра, ничего с ним не случится?.. А-а, ну так если тебе нужно что-то узнать у меня, то ты, согласись, немножко не с того начал… Ну хорошо, короче, я правда сегодня устал, какой у тебя вопрос? Да я отнесусь, отнесусь серьезно… Только не тяни волынку.