Чтение онлайн

Конечно, по большому счету этот «заговор» (если бы даже он и существовал) был бы просто смехотворен. Что ж, посмотрим, решил Фурман, и «живое общение с массами» продолжалось: на какие-то вопросы требовалось отвечать более подробно, а некоторых отдельных наглеющих на глазах вопрошателей приходилось жестоко подавлять ораторским искусством, дабы и остальные держались в рамках.

Все эти «тактические» задачи решались Фурманом как нельзя лучше, однако чем дальше, тем очевиднее становилось исходное неравенство сил: безмозглая пытливость юности, похоже, не знала устали, а у «ветерана» от напряженной бессмысленности происходящего начала раскалываться голова.

Вскоре в фурмановском черепе уже так ослепительно бухало, что теперь он едва ли смог бы самостоятельно добраться до двери, не то что хлопнуть ею. Мелькавшие между грозовыми разрядами в его мозгу умильные видения того, как жертвы его тонких насмешек будто бы решают прекратить свой издевательский допрос, милосердно прощают своего слабеющего обидчика и чуть ли не под руки провожают его до дому, были все-таки явным бредом… Сознание Фурмана с тоскливым безразличием уже примеривалось к возможным повреждениям, которые получит его тело, если он упадет в обморок, – но тут его спас Леня.

Наверное, он просто следил за часами. Начав с нескольких произнесенных задушевным голосом и почти никем не замеченных намеков на то, что с вопросами пора бы закругляться, Леня вынужден был сменить интонацию на более требовательную. Но дело зашло уже слишком далеко, так что и этот сигнал оказался воспринят отнюдь не всеми. А поскольку Леня, похоже, возмечтал именно вот сейчас эффектно продемонстрировать «старому диссиденту Фурману» полную музыкальную управляемость своего коллектива, это мелкое непослушание буквально вывело его из себя, и последний, уже совершенно истерически фонтанировавший источник искреннего девичьего любопытства к газетному делу он заткнул почти по-солдатски грубо. Когда очнувшуюся от сладких грез маленькую, интеллигентно извивающуюся пиявочку отцепили от полумертвого Фурмана, он благодарно отполз в угол и прижал разрывающийся затылок к прохладной стене…

На этом обмен опытом был приостановлен. По указанию Лени дежурные начали сдвигать столы и готовиться к чаю. Видимо заметив, что гость находится «немного не в духе», Леня счел нужным подсесть к нему поближе и извиниться за «неумеренную активность нового поколения», которое пока «еще очень слабо поддается дрессировке». Говорить Фурман не мог (он и веки-то еле удерживал открытыми) и только кивал с безразлично-ласковым выражением – но собеседника это вполне устраивало…

«…Саша, Саша, не зевай, а то тебе ничего не достанется!» – озабоченно встряхнул он Фурмана, только что в глубоком безмолвии скользившего со своими спутниками в узкой длинной лодке по черной глади огромного озера у подножия величественной и прекрасной горы Ассинибойн, чья изломанная временем вершина с несокрушимой гордостью смотрела в чистое предзакатное небо, а могучие плечи и грудь были с нечеловеческим искусством украшены многоцветным бисером осенних лесов, отражающихся… – Фурман успел два раза моргнуть перед тем, как по Лениному сигналу новое поколение со звериной сосредоточенностью накинулось на коробочку с раскрошившимся вафельным тортом, пакетики с солоноватыми сушками и несладкий чай…

Все крошки были подобраны, все пальцы облизаны – и наступил черед коллективного веселья. Начали его с невинных детских развлечений типа колечка; затем перешли к более сложной игре в ассоциации (загадывали не только присутствующих, но и всем известных учителей, несмотря на протесты Лени); в качестве отдыха от «тяжелого умственного напряжения» последовали бесконечные серии неумело пересказываемых бородатых анекдотов; потом стали играть в ручеек; а закончилось все, как водится, дикой беготней вокруг стола, которую Леня безуспешно пытался остановить, – детишки уже устали…

Сквозь головную боль, немного притупившуюся после чая, Фурман с вежливо одеревеневшей улыбкой наблюдал за происходящим, но его взгляд то и дело настороженно возвращался к безусловному лидеру всей этой компании, шестикласснице Маше – необычно беловолосой большелобой отличнице с внимательными голубыми глазами и располагающей улыбкой. Маша была настоящей звездой: всех заводила, со всеми смеялась, всех тянула в пляс… Однако по мере перехода от «культурных» развлечений к стихийному массовому беснованию в ее направленной во все стороны «солнечной активности» стал проявляться некий «фокус»: Машино и без того весьма раскованное обращение с сидевшим справа от Фурмана спокойным широкоплечим парнем постепенно приобретало загадочно вызывающий – и даже попросту неприличный характер. Парень терпеливо пытался утихомирить разбуянившуюся Машу, она делала вид, что подчиняется ему, но эта игра только распаляла ее. Фурману казалось очень странным, что все остальные как будто не замечали в Машином поведении ничего особенного. Малыши-то еще ладно, но Леня?..

Угарное веселье было внезапно прервано мощными ударами в запертую дверь и чьими-то неразборчиво-угрожающими криками с той стороны. Возникла немая сцена. Даже у Лени побелело лицо… К его чести, он первым догадался, что это уборщица, и все просто попадали от хохота… Тем не менее было понятно, что пора собираться по домам.

Напоследок по просьбе Лени нестройный хор исполнил а капелла песню про надежду («Надежда, мой компас земной…»). Но и выйдя из школы на холодный вечерний воздух, все еще долго не могли разойтись, так как Маша с неиссякаемой пьяной энергией настаивала, что они непременно должны попрощаться всеми известными ей способами («Не то пути не будет!»), включая братские поцелуи в щечку, а также «нехорошие тайные людоедские ритуалы племени мумбу-юмбу», сопровождаемые разнообразными похлопываниями, притопываниями и яростно-бессмысленными воплями…

С этого затянувшегося допоздна чаепития Фурман пришел домой наполненный такой необъяснимой печалью, что ее не могла скрыть даже слепящая головная боль…

После двух таблеток кошмарные тиски нехотя разжались, но Фурмана стала грызть гадкая, постыдная зависть к яркости и теплу чужой жизни. Ему вдруг открылось: в последнее время многое, слишком многое из того, что он до сих пор считал частью себя, незаметно, одно за другим отрывалось от него и уносилось прочь невидимым течением. Хуже всего было то, что жизнь на этих «унесенных островах» продолжала идти как ни в чем не бывало – без него. Получалось, что он вообще никому не нужен. (Ну, может, кроме родителей – но и они тоже с какой-то возмутительной беспомощностью отдалялись и отдалялись от того места, где находился он сам.)

Может, это он просто «взрослеет»? И глупо, наверное, жалеть об уходящих детских дружбах и занятиях – ведь эти «потери» случались со всеми, кто вырастал, и никто от них пока еще не умер…

Но в его собственной жизни таких «опустевших мест» становилось все больше – а что же взамен?..

Ничего взамен не было.

НИЧЕГО.

…Хорошо, пусть так… Но подожди, подожди, что случилось-то? Почему именно сегодня все вдруг стало таким беспросветным? Неужели только из-за этого «чаепития»?..

Да что там было-то такого?!

Маша?

Ну и что?..

Вдруг он с какой-то нелепой, отстраненной радостью догадался: СЕЙЧАС ПОТЕКУТ СЛЕЗЫ. Он взволнованно свернулся калачиком – но вместо забытого детского плача из него вырвалось лишь сухое судорожное похныкиванье… Не получилось. Немножко стыдно.

Эх, и зачем он вообще туда поперся?! Хотел «посмотреть», проверить, как они там без него обходятся? Да какое ему дело до всех них – и до «старика Лени» с его фальшивым дружелюбием, и до этой совершенно чужой, бешеной сияющей беловолосой девочки… не говоря уж о явно изменившейся к худшему пионерской комнате… Да он совсем чокнулся – домом она ему была, что ли?!

На следующий день Леня разыскал Фурмана во время большой перемены, желая узнать, что он думает по поводу их дальнейшего сотрудничества. Разговор велся осторожно, с уходами в посторонние темы, и между делом Леня дал ответ и на мучившую Фурмана загадку («А, ты об этом… Да ты, оказывается, совсем отстал от жизни!..»). Словно по десятому разу повторяя один и тот же урок, он терпеливо объяснил, что у Маши с тем парнем «роман» – «но это совсем не то, о чем ты, скорее всего, подумал. Потому что, несмотря на свой юный возраст, они… – Леня вдруг запнулся. – Я вполне отдаю себе отчет, как странно это может звучать – особенно из моих уст, но ничего не могу поделать, факт остается фактом… – короче, ОНИ ПО-НАСТОЯЩЕМУ ЛЮБЯТ ДРУГ ДРУГА. А в наше – я не побоюсь этого слова – развратное время такое чувство, как ты, наверное, уже и сам понимаешь, встречается крайне редко». – «Это что же, как в “Ромео и Джульетте”, что ли?» – с насмешливой недоверчивостью спросил Фурман. Леня развел руками.