Чтение онлайн

— Ты можешь доверять мне, — ужасно гордясь собой, заявил я.

— Может быть, — сказала она. — Но не вашему хозяину. Cabron! [173]

Я вдруг ощутил острую боль в груди. Я оглянулся через плечо, проследив за ее взглядом, и по спине у меня пробежал холодок. Там по улице зигзагом вышагивал Мингуилло с самым что ни на есть зловещим выражением на лице.

— Я приказал тебе сидеть дома, — сказал он, хватая меня за ухо.

А потом он поглядел на Жозефу и спросил:

— Сколько? Предположим, ты меня заинтересовала.

Уж это по-испански я понимал.

Она захихикала, тряхнула волосами, покрутила бедрами и, нахальная, как канарейка, назвала умопомрачительную цену. А специально для меня добавила по-итальянски:

— А что, ваш хозяин не может держать ноги на месте?

— Но она не… — запротестовал было я.

— Побереги дыхание, когда будешь дуть на свои котлеты. Все женщины продаются. А ты, дубина, не можешь себе ее позволить, — отрезал Мингуилло, обращаясь ко мне. — Ступай в дом и сиди там. Ну-ка, милочка, расскажи мне, где такая маленькая черная bastardina, [174] как ты, научилась говорить по-итальянски?

Я услышал издевательский смех девушки и звук ее удаляющихся шагов. Мне вдруг страстно захотелось побежать за ней следом.

Марчелла Фазан

Жозефа патрулировала площадь по краям, не спуская с меня глаз.

Мы пришли все вместе — Фернандо, Беатриса, Санто, Жозефа, Арсе и я, — чтобы устроить Джанни такой теплый прием, какого он еще никогда не удостаивался в своей жизни. Много объятий, много поцелуев, еще больше восторженных и бессвязных восклицаний.

Санто объяснял Джанни:

— Официально Марчелла сейчас мертва. В этом и заключается вся прелесть. Хотя, конечно, весь город знает правду.

К нам присоединилась Жозефа и заявила:

— Знают все, но в этом нет ничего страшного.

А потом она оглядела Джанни с ног до головы. И еще раз.

Бедный, милый, ошеломленный Джанни растерянно переводил взгляд с одного счастливого лица на другое, пока взор его не остановился на Жозефе. Он спросил:

— Но чем же вы живете?

— Любовью! — вскричали мы в один голос.

— И медицинской практикой, — серьезно сказал Санто.

— И рисованием, — с гордостью добавила я.

— И бобами! — воскликнула Жозефа.

— И башмаками, — присовокупил Фернандо.

Джанни сказал:

— У меня есть клочок бумаги, на который вы обязательно должны взглянуть. То есть должны были взглянуть еще много лет назад. — Он развернул пожелтевший лист плотной бумаги и простонал: — Это собственный почерк вашего батюшки, госпожа Марчелла. — И лицо его исказила горестная гримаса. — Какое облегчение! Наконец-то! — всхлипнул он и заплакал.

Я взяла лист в руки.

На нем было написано: «Последняя воля и завещание».

Джанни дель Бокколе

Хрупкое старое завещание бережно переходило из рук в руки, а я шел домой вместе с новой семьей Марчеллы и радовался, как ребенок. Марчелла более не пользовалась костылем, а лишь слегка прихрамывала, опираясь на руку Санто.

Я не сводил с них восторженных глаз. Марчелла… что я могу сказать? Вы никогда бы не поверили, что она была монахиней! К ней воротилась ее прежняя улыбка, та самая, из детства. Санто, как мне казалось, стал выше на целую голову. Молодой Фернандо был точной копией своего отца, в отличие от Мингуилло. Особенно похожими были лоб и рот. Я привязался к мальчику с первого взгляда. Он, пожалуй, был на год младше Марчеллы, что делало ее следующим по старшинству ребенком из настоящего завещания.

А уж Беатриса Виллафуэрте — я не понимал ни словечка из того, что она щебетала, но, боже мой, до чего ж красивая женщина! («Отличный выбор!» — с опозданием мысленно поздравил я своего старого хозяина.) Но теперь гораздо важнее было то, что она по-матерински любила Марчеллу, намного сильнее ее настоящей матери. У меня аж слезы на глаза наворачивались всякий раз, когда она обнимала Марчеллу за плечи, а такое случалось частенько, хотя Беатрисе и приходилось делить ее с Санто. А рядом шагала Жозефа, девчонка с полными губками и острым язычком между ними.

Оно было недлинным, завещание, я имею в виду. Марчелла перевела его для них на испанский, а потом они устроили настоящее пиршество из тарелки черствого хлеба с прогорклым маслом, как будто им подали лосося в сметане и устриц с бренди. Мы проговорили до поздней ночи.

Жозефа, которая, такое впечатление, знала все обо всем, сообщила, что по испанским законам женщина имеет такое же право наследования, как и мужчина.

Выходит, Мингуилло не сможет оспорить завещание, во всяком случае, не в Арекипе. Все серебряные рудники, дом, семейный склад — отныне все это по праву принадлежало Марчелле.

Марчелла быстро проговорила:

— Все, что достанется мне, достанется всем нам. Ведь мы — одна семья.

Но для начала нам был нужен адвокат, чтобы доказать это властям.

Адвокат стоит денег. А у нас — теперь и я присоединился к ним — их не было.

Они едва могли прокормить себя. Любовь согревала их своим теплом, но она не может разогреть сковородку, верно?

Жозефа — да-да, ее имя следовало произносить именно так — Хр-жр-жж-зефф-фа — предложила нам:

— Продайте меня. Получите три, или четыре, или даже пять сотен песо. С такими деньгами можно купить лучшего адвоката в городе, даже Хуана Пио де Тристана-и-Москозо. А уж он добьется сатисфакции от брата.

— Я никогда не смогу продать тебя! — вскричала Марчелла и прижала маленькую samba к груди. С ее стороны это было очень мило.

— Очень может быть, — весьма довольная, ответила Жозефа, — но вы можете продать меня каким-нибудь людям из Куско за немножко-немножко денег. А потом я убегу от них и вернусь к вам. Такое случается постоянно.

При мысли об этом у всех расширились глаза.

Когда я поднялся, чтобы уходить, молодой Фернандо спросил:

— Куда вы идете, Джанни? Теперь это ваш дом.

Марчелла уже подскочила и сооружала мне постель из одеял у очага.

«Да, пусть-ка Мингуилло поломает голову, — подумал я, — где я и что со мной».

Все вышло так, как задумала Жозефа. Мы продали ее за четыре сотни песо одному купцу из Куско, который возвращался назад с караваном из десяти осликов, нагруженных лучшим бренди Арекипы. Мне было жалко отпускать ее, и еще мне не понравились взгляды, которые то и дело бросал на нее купец.