Чтение онлайн

Карл решился. С вечера слуги ладили скамьи из дерна, овалом окружившие невысокий, но раскидистый дуб. Королевское кресло тоже было дерновым, спинкой ему служил дубовый ствол, а сиденье покрыли александрийской парчой из сарацинской добычи. Наутро же Джефрейт д’Анжу протрубил в рог — и бароны в лучших своих одеждах поспешили к дубу.

Они рассаживались — статные, в метущих по траве плащах, и у каждого плащ был заколот на правом плече драгоценной пряжкой, из-под длинных туник виднелись чулки, крест-накрест перетянутые узорчатой тесьмой, и мягкие кожаные башмаки. Все были при мечах, но не более. При боевых мечах, многие из которых носили громкие имена и имели приметный облик.

Сам Карл был опоясан славным мечом по имени Джойоз, в честь которого боевой клич франков был «Монджой!». Двое баронов его свиты, Рабель и Гвинеман, принесли на суд меч Роланда, Дюрандаль, и меч его друга Оливьера, Альтеклер. Молчаливое присутствие мечей придавало собранию мрачную торжественность — мертвые безмолвно требовали справедливости.

По правую и левую руку от Карла были места для Оджьера Датчанина, Немона Баварского, Джозерана Нормандского, Джефрейта Анжуйского, королевского знаменосца, и прочих близких к королю рыцарей.

Напротив же приготовили место для обвиняемого Гвенелона и также для тех, кто желал его поддержать, а их было немало.

За скамьями баронов собрались дружинники и челядь. Если бы сарацины вздумали сейчас отбить у франков добычу, они могли беспрепятственно угнать и повозки, и навьюченных мулов — даже те, кому полагалось бы стоять на страже, пришли услышать суд.

Опять протрубил Анжуец — началось!

— Мои бароны! — обратился Карл. — Горестно мне, вашему королю, просить у вас справедливости. Обращаюсь к вам с жалобой на этого вот графа Гвенелона, стоящего перед вами. Вот мое обвинение! Когда мы были в Испании, я собрал вас всех, потому что хотел назначить исполнителей для важных дел и, среди прочего, избрать посланца, чтобы отвезти мою грамоту к сарацинам в Сарагосу. Племянник мой Роланд посоветовал послать графа Гвенелона, и все согласились, что он наилучшим образом исполнит поручение. Однако граф принялся кричать, что мы посылаем его на верную смерть. Если я неверно излагаю, пусть свидетели поправят меня или дополнят!

Бароны переглядывались, кивали — король повторил то, что им было хорошо известно.

— Нам нечего исправлять, Карл, — сказал Немон Баварский. — Продолжай свое обвинение.

— Граф Гвен ел он вернулся из Сарагосы целый и невредимый. Я поблагодарил его за успешное посольство и полагал, будто среди моих баронов опять воцарился мир. Однако когда мы собрались на военный совет и рассуждали, как уводить войско из Испании, большинство решило, что в Ронсевальском ущелье необходимо оставить арьергард. Мы с добычей не могли двигаться быстро, и существовала опасность нападения со стороны сарацинов. Они могли пуститься вдогонку и отбить добычу.

Карл замолчал, глядя на Оджьера Датчанина. Тот встал и повернулся к баронам.

— Да, именно по этой причине мы решили оставить арьергард, хотя я уже тогда говорил тебе, король, — сарацины не посмеют двинуться за нами следом. Они получили хорошую трепку и не скоро опомнятся. И наши лазутчики доносили то же: сарацинское войско далеко и не угонится за нами. Но этот вот граф Гвенелон настоял на том, что оставить в Ронсевале арьергард необходимо!

— Погоди, Датчанин, погоди! — одернул его Баварец. — Обвиняет король, прочие слушают. Говори беспристрастно.

Оджьер дернул шеей, что он проделывал бессознательно всякий раз в минуту сильного волнения, — сказывался давний удар по загривку.

— После чего граф Гвенелон предложил, чтобы арьергард возглавил мой племянник Роланд, — продолжал Карл. — Мне уже тогда не хотелось этого, я понял, что граф затаил злобу против племянника, но всей глубины его предательства я еще не видел. И я спросил его — коли так, кто поведет передовые дружины? И он предложил, чтобы повел пэр Оджьер Датский. Так ли, Датчанин?

— Мне не следовало соглашаться! — пылко ответил тот. — Но граф оплел меня похвалами!

При этом он вызывающе поглядел на овернских баронов и сделал жест, который можно было расценить и как попытку поправить складку плаща.

Однако его ладонь успела лечь на скрытую под тонким сукном рукоять меча — правда, всего на мгновение, но кому следует — тот поймет…

— Племянник мой Роланд рассердился на графа Гвенелона и в гордости своей ответил так: я-де не брошу перчатку короля, данную мне в знак поручения, как ты бросил наземь посох, данный тебе как послу! Я возглавлю арьергард — так сказал племянник мой граф Роланд, — и ни единый из вьючных мулов Карла не будет отбит сарацинами. Я хотел дать ему больше войска, чем он просил, но он не согласился, и между нами было условлено — если арьергарду придется принять бой, мой племянник будет трубить в Олифант.

— Сорок тысяч рогов в войске франка, но Олифант — один! И нет его более!.. — выкрикнул Карл. Видимо, он хотел рассказать, как нашел на поле боя мертвого Роланда с разбитым рогом в руке, но вдруг понял, что делать этого не следует — ибо это к обвинению не относится.

— Когда мы вернулись в Ронсеваль и осмотрели тела погибших, то сразу стал ясен предательский замысел. Сарацины не преследовали наше войско, но они послали гонцов к союзным им горцам, и те успели подготовить нападение. Не по ущелью, честно и открыто, неслись к моему племяннику враги — они рухнули на него со скал, они расстреляли арьергард из луков и лишь тогда осмелились вступить в схватку! Все было сделано, чтобы погубить племянника моего Роланда!

И вот он погиб, и погиб его побратим Оливьер, и мудрый реймский архиепископ Турпин, коего я умолял остаться при войске, тоже погиб… Вот каково мое обвинение, бароны! А теперь решайте!

— Об этом мы размыслим, — раздался голос с дальней скамьи, — а теперь пусть скажет Гвенелон.

— Пусть говорит Гвенелон!

— Пусть оправдается!

Граф поднялся со своей скамьи, огладил висячие усы.

— Король Карл и вы, бароны! Я выслушал обвинение и готов на него ответить. Долгие годы я служил повелителю нашему Карлу как верный франк, по правде и по чести. Вдруг граф Роланд меня возненавидел и задумал погубить. В чем причина его ненависти — я не знаю. Да, я желал смерти графу Роланду, потому что и он отправил меня на верную смерть, чудо спасло меня в Сарагосе, за что я не устаю благодарить Господа! Вправе ли франкский барон отплатить обидчику? Все вы скажете — да, вправе! То, что я совершил, была месть, а не гнусная измена! Око за око, зуб за зуб, и не моя вина, что Роланду не удалось погубить меня, а мне удалось погубить Роланда!

Он говорил страстно, яростно и был прекрасен зрелой мужской красой, был в своем широком плаще истинным воином и бароном, и его невыразимой красоты лицо было запрокинуто к небу, как будто оправдывался он не перед судом равных, а перед ангелами и Всевышним.

Бароны залюбовались им.

— И об этом мы размыслим… — молвил все тот же зычный одинокий голос с дальней скамьи.

* * *

Алиска замечталась на ходу, а когда была поймана за руки — уже не могла вырваться. И не затевать же драку посреди улицы.

— Пусти, — негромко сказала она. — Пусти, слышишь?

— Сперва объясни, что происходит!

— Ничего не происходит!

— Нет, происходит!

— Не выкручивай мне руки!

— Я не выкручиваю!

На самом деле этот высокий и крупный молодой мужчина просто держал ее за тонкие запястья, держал плотно, всем своим весом держал, так что Алиска волей-неволей стояла перед ним по стойке смирно, руки по швам. Она пробовала было дернуться вбок, но, как на грех, рядом была длинная подворотня, и мужчина толкнул ее туда, спиной к грязной, сто лет назад оштукатуренной стенке.