Чтение онлайн

Если бы высший мир был чем-то еще, кроме порождения магии, он был бы неразрушим. Мир ирреален. Пустота порождает пустоту; культ мнимого Будды судит мнимую заслугу; убиение призрака влечет за собой воображаемые мучения в магических адах.

Через пять областей перевоплощения – существование богов и людей, область призраков, царство животных и ады – ведут нас последствия наших поступков. Райское сияние ждет праведных. Неистового стража ада подводят к трону царя Ямы, [65] и тот спрашивает грешника, не видел ли он во время своего пребывания на земле пятерых посланников, которых отправили боги, дабы предупредить человека; пять воплощений человеческой слабости и страдания: ребенка, старика, больного, преступника, несущего наказание, и мертвеца. Разумеется, он их видел. И царь говорит ему: «И когда дожил ты до зрелых лет, не задумался ли ты, о человек, о себе самом, не сказал ли себе: я также подвержен рождению, старости, смерти, и я хочу творить добро в мыслях, словах и делах?» Но человек отвечает: «Я не был к тому способен, о господин». Тогда царь Яма говорит ему: «Эти злые дела принадлежат тебе; ни мать твоя не сотворила их, ни твой отец, ни твой брат, ни твоя сестра, ни твои друзья и советчики, ни люди одной с тобой крови, ни аскеты, ни брахманы, ни боги. Ты сотворил эти злые дела, ты должен пожать плоды». И стражи ада влекут его к месту Мучений. Приковывают раскаленными цепями, швыряют в озеро кипящей крови, терзают на горах из пылающих углей, и он не умирает, пока не искупит последнюю частицу своей вины.

У меня был старый дядюшка, мысливший прямолинейно. Однажды он остановил меня на улице и спросил: «Знаешь, как Дьявол мучает грешные души?» Я ответил отрицательно, и дядя сказал: «Он их заставляет ждать». Затем проследовал своей дорогой.

Невозможно описать в немногих словах, чем кажутся все эти образы, ибо ни один из них не подобен другому. Только между теми, которые в одинаковом зле и которые поэтому находятся в одном адском обществе, есть общее сходство. Вообще их лица ужасны и, подобно трупам, лишены жизни: у некоторых они черны, у других огненны, подобно факелам, у других безобразны от прыщей, нарывов и язв; у весьма многих лица не видать, а вместо него – что-то волосатое и костлявое, у других торчат только одни зубы. Тела их точно так же уродливы. В этих образах злость и жестокость проглядывают из внутренних начал, но, когда другие их хвалят, почитают и поклоняются им, лицо их изменяется, и в нем выражается как бы радость от удовольствия.

Следует, однако, знать, что адские духи кажутся такими только при небесном свете, но что между собой они кажутся людьми. Божественным милосердием Господа допущено, чтобы они между собой не казались столь противными, как перед ангелами.

Мне не было дано видеть, каков образ самого ада вообще; мне только было сказано, что как небеса в совокупности изображают одного человека, так и ад в совокупности изображает одного дьявола.

Отверстия, или врата, ведущие к адам, находящимся под равнинами и долинами, на вид различны: некоторые подобны тем, которые находятся под горами, холмами и скалами; другие подобны пещерам или норам; третьи подобны пропастям и пучинам; иные похожи на болота, а некоторые – на озера стоячей воды. Когда они открываются, оттуда изрыгается как бы огонь с дымом, как это бывает на пожаре, или как бы пламя без дыма, или как бы сажа, вылетающая из раскаленного горна, или как бы туман или темная туча. Я узнал, что адские духи не видят и не чувствуют этого огня, дыма и пр., потому что среди всего этого они как бы в своей атмосфере и, следовательно, в удовольствии своей жизни.

Если бы быки, лошади и львы имели руки и могли бы ими рисовать и ваять, подобно людям, то лошади изображали бы богов похожими на лошадей, быки же похожими на быков, каждые по-своему.

Когда человек сбрасывает эфирное тело, он проживает свою жизнь в обратном порядке. Он переживает заново все, что испытал, но по-иному.

Предположим, что человек умирает в семьдесят лет, проживает все свои годы до сорока, когда он дал кому-то пощечину; он чувствует боль, от которой страдал тот, другой. В тридцать лет он увел жену у друга; дойдя до этого этапа, он чувствует себя на месте покинутого мужа.

Дантов топографический штрих, оригинальность которого более всего восхвалялась, заключался в том, что поэт вообразил престол славы, земной Иерусалим, находящимся в самом центре северного полушария нашей планеты. Точно такое же представление существовало в исламе с VII века христианской веры, то есть со времен самого Магомета. Согласно хадису, [69] приписываемому Каабу Алабару, «Рай находится на седьмом небе, напротив Иерусалима и Храмовой горы; если бы из Рая упал рубин, он попал бы точно на гору; а если бы рубин пробил гору, то попал бы в середину Ада».

Чтобы представить себе ад и небеса, следует помыслить не два состояния или места, взаимоисключающие друг друга, а единый духовный мир, который является адом или небесами, судя по состоянию души. Поскольку невероятно, чтобы кто-нибудь заслуживал бесконечного блаженства или бесконечной муки, для всех найдутся переживания, которые можно будет назвать адом, и другие, которые можно будет назвать небесами.

В день Страшного Суда врата неба откроются перед Божьими избранниками. И они туда вкатятся, ибо воскреснут в самой совершенной из форм: сферической. Так возвестил нам Ориген.

Иуда. Он находится там, в средоточии Преисподней, в точке, которая также является краеугольным камнем любого жилища. Над палисадом, в который он заключен, высится таинственное здание, весьма обширное и по видимости хаотическое строение: никто не знает, где оно начинается и каких пределов достигает, но в иные из его помещений мы проникаем, мимо некоторых его стен проходим еще до смерти, на этой Земле, не догадываясь об этом; возможно, что-то чувствуя, ибо здесь начинается царство, в которое можно проникнуть единым мановением руки; мы узнаем эти помещения, эти стены, несмотря на их естественный, близкий человеку вид, по особому биению, сухому и лихорадочному, которое мы замечаем со смущающей душу ясностью, едва коснувшись их; говорят, это в средоточии ада бьется сердце осужденного, и биения эти заметнее во внешних пределах здания, чем на той самой груди, из которой они исходят и которая кажется неподвижной; но только один дотрагивался до этой груди.

О рае ничего не могу сказать, потому что я там не был.

Я повстречал путника, возвращающегося из Аида, где он беседовал с Танталом [70] и другими тенями. Все они соглашались в том, что в течение первых шести месяцев, может быть, года, наказание очень тяготило их; но потом показалось не труднее, чем лущить горох жарким летним вечером. Они понемногу обнаружили (без сомнения, позже, чем это стало ясно окружающим), что уже не так живо осознают тяжесть своей работы и думают о другом. А с того момента, как труд их стал чисто механическим, посторонние мысли с невероятной быстротой заполонили ум, и вскоре преступники забыли, что терпят наказание.

Нередко Танталу перепадало кое-что: вода скапливалась на волосках тела, и он ее собирал в ладонь, а при сильном ветре доставал порядочно яблок. Может быть, ему и хотелось больше, но он и так получал достаточно, чтобы поддерживать себя в хорошей форме. Страдания его – ничто по сравнению с муками нуждающегося наследника, чей отец или какой другой родич каждую зиму подхватывает жестокий бронхит, но неизменно выздоравливает и проживает до девяноста одного года; наследник же, изнуренный долгим ожиданием, уходит в мир иной через месяц после его кончины.

Сизиф в жизни не испытывал наслаждения, подобного тому, какое охватывало его при виде камня, прыгающего вниз по склону; а отпускал он его, улучив момент, когда какая-нибудь неосторожная тень прогуливалась по долине. Столько разнообразных развлечений доставлял ему этот труд, что само действие превратилось уже в условный рефлекс (так, кажется, ученые называют действия, совершаемые без участия мысли). Это был старый джентльмен, напыщенный, угрюмый и крайне раздражительный: ему все время казалось, что другие тени смеются над ним или стараются ему навредить. Двоих он ненавидел столь яростно, что один вид их доставлял ему большее мучение, чем кара богов. Первой из этих теней был Архимед, который провел серию экспериментов по механике и задумал проект, который позволил бы использовать энергию камня, чтобы осветить Аид электричеством. Второй был Агамемнон, который старался убраться подальше, когда камень катился по склону, однако развлекался от души, вышучивая Сизифа, когда это не представляло опасности. Многие другие тени ежедневно собирались в час падения камня, чтобы позабавиться вволю и побиться об заклад насчет того, далеко ли он сегодня прокатится.

Что до Тития, [71] то какая разница – птицей больше, птицей меньше – для тела, покрывающего десять акров? Коршуны даже благотворно влияли на его печень – иначе к ней приливала бы кровь.

Сэр Исаак Ньютон живо интересовался гидрометрическими и барометрическими процессами, происходящими в бочках Данаид. [72]

– Так или иначе, – поведала одна из них моему информанту, – если нас в самом деле наказывают, никому не передавайте наш разговор, чтобы нас не перевели на другую работу. Сами понимаете: надо что-то делать, эту работу мы освоили и не хотим себя изнурять, обучаясь новым вещам. Может быть, вы и правы, но если нам не приходится этим зарабатывать себе на жизнь, какая разница, наполняются бочки или нет?

Мой путник доставил сходные известия и о вечном блаженстве олимпийцев. Геркулес обнаружил, что Геба [73] – круглая дура, но так и не смог стряхнуть ее со своих вечных колен. Он душу бы продал, лишь бы найти второго Эгисфа.

Так что Юпитер, видя все это, крепко призадумался.

– Кажется, – изрек он, – что и Олимп, и Аид терпят крах.

Тогда он созвал богов на совет, и они обсудили проблему во всех деталях. В конце концов Юпитер отрекся от власти, боги спустились с Олимпа и объявили себя смертными. Многие годы наслаждались они беззаботной цыганской жизнью, образовав труппу бродячих музыкантов и кочуя по французским и бельгийским ярмаркам; затем умерли самым обычным образом, открыв наконец, что совершенно неважно, высокое или низкое ты занимаешь положение; что счастье и горе не абсолютны, а зависят от направления, в котором ты движешься, и состоят именно в продвижении к лучшему или худшему; а наслаждение, как и боль, как и все, что может развиваться, лишь на какой-то миг удерживается в состоянии совершенства.

Когда мы еще дети, ад – не более чем имя дьявола в устах у наших родителей. Со временем понятие это усложняется, и тогда мы ворочаемся в постели с боку на боку, переживая нескончаемые ночи отрочества, стараясь потушить пламя, сжигающее нас, – пламя воображения! Еще позже, когда мы уже не смотримся в зеркала, ибо наши лица уже похожи на лик дьявола, понятие об аде преобразуется в умственный страх, и чтобы избавиться от смертной тоски, мы бросаемся ее описывать. В старости ад находится так близко, что мы принимаем его как неизбежное зло, и нам даже явно не терпится пострадать в нем. Еще позже (тогда мы и вправду погружены в пламя), среди огня брезжит надежда, что, возможно, нам еще удастся привыкнуть. Проходят годы, и дьявол спрашивает с вежливой миной, страдаем ли мы еще. И мы отвечаем, что рутина почти заглушила страдание. Наконец, приходит день, когда мы можем покинуть ад, однако всеми силами противимся подобному предположению, ибо кто же отказывается от любимой привычки?

Происшедший в Британии переворот сузил не только сферу римского владычества, но и сферу знаний. Туман невежества, прояснившийся благодаря открытиям финикийцев и совершенно рассеявшийся благодаря военным подвигам Цезаря, снова сгустился над берегами Атлантического океана, и бывшая римская провинция снова исчезла в массе островов, о которых ходили баснословные рассказы. Лет через полтораста после царствования Гонория [75] Прокопий [76] описывал чудеса далекого острова, восточная часть которого отделена от западной старинной стеной, составляющей рубеж между жизнью и смертью или, гораздо вернее, между истиной и вымыслом. Восточная сторона, говорит он, представляет красивую местность, населенную цивилизованным народом; в ней воздух здоровый, вода чистая и в большом количестве, а земля регулярно приносит хороший урожай. На западе, по ту сторону стены, воздух наполнен заразительными испарениями, земля покрыта змеями, и эта мрачная пустыня служит жилищем для душ усопших, перевозимых туда с противоположного берега на настоящих гребных судах живыми гребцами. Несколько рыбацких семейств, состоящих во французском подданстве, освобождены от налогов в вознаграждение за таинственную службу, которую несут эти морские Хароны. Они поочередно дожидаются, чтобы наступила полночь, слышат голоса и даже имена теней, понимают, какое значение имеет каждая из них, и подчиняются влиянию какой-то неизвестной им и непреодолимой силы. Вслед за этими фантастическими грезами мы с удивлением читаем, что этот остров называется Brittia, что он лежит посреди океана напротив устьев Рейна и менее чем в тридцати милях от континента, что он находится во владении трех наций – фризов, англов и бриттов – и что в Константинополе видели нескольких англов в свите французских послов.