Чтение онлайн

В тот миг, когда из окна вагона я увидел покрытую снегом вершину Фудзи, меня охватило молитвенное настроение. Эта гора столько раз появлялась перед моим мысленным взором, когда я лежал на своем балкончике в санатории, столько раз безмолвно подбадривала меня! Стоя у окна вагона, я мысленно обратился к ней: «Спасибо, ведь это благодаря тебе я вернулся здоровым».

Когда поезд подошел к Нумадзу, я увидел на платформе своего токийского отца. Помахав ему рукой, я пошел к выходу, чтобы встретить его, но он, опередив меня, вошел в вагон, положил руки мне на плечи, прижал меня к груди и сказал:

— Ну вот, наконец ты и дома.

— Прости, что доставил тебе столько забот, отец, я так по тебе соскучился… — пробормотал я, с трудом сдерживая слезы, и усадил его рядом с собой.

Отец положил руку мне на колено и долго сидел молча, я тоже молчал, волнение, охватившее меня, не находило выхода в словах. С того самого момента, как поезд отошел от Нагои, я все время размышлял над тем, о чем стану писать для конкурса, в поисках темы перебирал в памяти разные истории, записанные в Лезене, и теперь, сидя рядом с отцом и чувствуя тепло его руки, вдруг почему-то вспомнил о той истории, которую назвал «Буржуа». Слева в окне виднелась окруженная обширной равниной вершина Фудзи, мне показалось это хорошим знаком, и я наконец прервал молчание:

— Послушай-ка, нельзя ли мне пожить недельку у тебя в Адзабу, в моей прежней комнате, если она, конечно, свободна?

— В ней все в том виде, в каком ты ее оставил. А что такое?..

— Мне нужно срочно написать кое-что. Когда я пишу, я вечно в дурном настроении, ни с кем не разговариваю… Попроси матушку, чтобы она не сердилась на меня, пусть считает, что я вернусь только через неделю…

— Похоже, ты ничуть не изменился… Это меня радует… — улыбнулся отец. — Что ж, тогда поспешу расспросить тебя обо всем, прежде чем ты примешь обет молчания.

К сожалению, я не помню содержания нашего тогдашнего разговора. Я думал только о том, что если все в моей комнате осталось как было, то должна сохраниться и стопка бумаги в верхнем ящике книжного шкафа, а раз так, то уже завтра я смогу начать писать.

Дом в Адзабу, расположенный в роще вековых криптомерий в нагорной части улицы Хироо, был в европейском стиле. Отец построил его в год моего окончания университета, решив, что отныне я, как его приемный сын, буду жить вместе с ним, причем жить мы будем по-европейски. Матушка и старая служанка встретили меня с радостью, угощение в тот вечер было японским — они приготовили его специально, чтобы отпраздновать мой приезд, но все остальное в доме было устроено на европейский лад. Моя комната на втором этаже была немного меньше той, которую я снимал в Париже, но в ней было все необходимое, к тому же там было тихо, так что на следующее же утро я приступил к работе. Отыскав в привезенной из Лезена тетради историю под названием «Буржуа», я разложил на столе бумагу и, мысленно призвав Жака, обратился с искренней молитвой к Богу:

— Великий Боже, повинуясь Твоей воле, я впервые беру в руки перо сочинителя. Направляй же меня на этом пути, я исполню все, что Ты пожелаешь.

После этого я начал писать и неожиданно быстро написал девяносто восемь страниц. Дважды перечитав написанное, я, хотя и был преисполнен сомнений, отправил рукопись в журнал и решил обо всем забыть.

После этого я вернулся к самой обычной жизни, если не считать того, что во второй половине дня два часа неизменно проводил в полном покое. В доме моего названого отца царили совсем другие нравы, чем в доме тестя: здесь жили как-то проще, спокойнее, беспечнее, все говорили друг другу то, что думали. Отец после великого землетрясения в Канто отошел от дел и жил в свое удовольствие, большую часть времени отдавая пению баллад в манере школы Киёмото [10] и сочинению трехстиший. Однако его очень удручало, что многие из его бывших управляющих и сослуживцев — людей, которые и мне были хорошо известны, — из-за потрясшего Японию чудовищного кризиса оказались без работы, да и тем, кому удалось где-то пристроиться, тоже жилось несладко.

Когда я зашел в Министерство сельского хозяйства, чтобы засвидетельствовать свое почтение начальнику департамента господину Исигуро, тот поделился со мной своими опасениями относительно моего будущего. По его словам, вернуться на работу в министерство мне вряд ли удастся: в результате введенного кабинетом Хамагути режима строжайшей экономии лицам, временно отстраненным от должности, как правило, отказывают в восстановлении, но он обратился с запросом в университет Тюо и узнал, что там в следующем году планируют создать кафедру теории денежного обращения. Встретился я и с прежними сослуживцами по муниципальному управлению, все они жаловались на кризис и тяжелую жизнь. Я был поражен, узнав о том, что пятеро из них за то время, пока я был за границей, скончались от туберкулеза. Конечно, я постоянно читал газеты, и все, что они говорили, не было для меня новостью, знал я и о крайне бедственном положении в сельских районах Тохоку, и об участившихся случаях продажи девочек оттуда в Токио. Однако слышать все это из уст прежних товарищей было особенно тяжело.

Естественно, я все время сравнивал нынешнюю японскую жизнь с тем, к чему я привык за последние годы во Франции, и невольно думал о том, что, не попади я на учебу в цивилизованную Францию, я давно бы скончался только потому, что в отсталой Японии туберкулез до сих пор считается неизлечимой болезнью. Но отныне мне предстояло жить, приспосабливаясь к японской действительности, и я приготовился предать забвению мою жизнь во Франции, отбросив ее, как случайный сон.

Отец стал расспрашивать меня о планах на будущее, и я откровенно рассказал ему о предложениях тестя, когда же он сказал, что, по его мнению, я должен воспользоваться поддержкой господина Исигуро и поступить на работу в университет Тюо, решительно признался ему в своем желании стать писателем.

— Ты хочешь стать писателем? Но до отъезда во Францию ты не говорил ничего подобного. Это желание возникло у тебя во время учебы? Или ты настолько ослаб духом, пока лежал в больнице?

Видя, как безмерно он поражен, я едва не сказал, что дал клятву Богу, но, подумав, что таким образом только запутаю его, промолчал.

— Конечно, живя в Париже с его прекрасной культурой, можно предаваться подобным мечтам, но у нас в Японии все по-другому. Писательством здесь занимаются либо бездельники, либо отбросы общества. Ну, разумеется, есть и исключения — Нацумэ Сосэки [11] или Мори Оогай [12] … Но это люди исключительных дарований, высочайшей культуры, к тому же им просто повезло. Боюсь, тебе следует взять себя в руки и смириться с суровой японской действительностью. К тому же ты должен бережно относиться к спасенной ценой стольких усилий жизни, а где ты найдешь для этого лучшее место, чем в университете? Имея небольшую нагрузку, скажем, одну лекцию в неделю, ты через два года получишь звание профессора и сможешь выбирать кафедру по своему усмотрению. А о жизни во Франции забудь, как будто она тебе приснилась, как будто это было в другом мире. Подумай, как мы тут волновались, узнав, что твоя жизнь в опасности, что ты можешь умереть. Мы просто не вынесем, если ты станешь губить эту чудом сохраненную жизнь, растрачивая силы на писание романов.

Отец редко говорил со мной таким суровым тоном, и я почувствовал, что слезы подступают к глазам.

— Хорошо, — покорно ответил я, а сидящая рядом со мной матушка кинулась меня утешать:

— Не обижайся, отец знает, что говорит, в молодости он дружил с писателями одной группы, Кэнъюся [13] , кажется, он был свидетелем их мытарств, потому и беспокоится. Ну да ладно, я рада, что ты все понял. Ты ведь едва не умер, отец и твой тесть так беспокоились за тебя, что поссорились, и это после стольких лет дружбы… К счастью, теперь они помирились, но боюсь, что если ты будешь настаивать на своем желании стать писателем… Не хочется и думать о том, что может произойти…

Мог ли я мечтать о занятиях литературой в таких обстоятельствах? Было решено, что с апреля следующего года я начинаю читать лекции по теории денежного обращения в университете Тюо, и я стал готовиться к ним. 3 декабря в Токио приехал тесть, и в нашем доме в Адзабу произошло его окончательное примирение с отцом. В тот же день он показал отцу специально привезенный с собой план дома, строящегося в Восточном Накано, особенно напирая на то, что в доме предусмотрен для меня «кабинет ученого». Они с жаром принялись обсуждать этот план, но мои мысли были далеко.

В марте следующего года в Токио приехала моя жена с дочерью, они поселились в доме тестя в Верхнем Отиаи, и я тоже перебрался туда. Из Верхнего Отиаи было очень удобно ездить в университет на электричке, так что, начав в апреле читать лекции — у меня была одна двухчасовая лекция в неделю, — я совсем не уставал.

Но вот в середине марта журнал «Кайдзо» опубликовал произведения победителей конкурса, и оказалось, что мой рассказ «Буржуа» занял первое место. Мне вручили премию в 1500 иен. Произведения победителей были широко разрекламированы в прессе, во всех книжных магазинах Канды, рядом с университетом Тюо, тоже были расклеены рекламные плакаты, однако в университете никто не обратил внимания на то, что автором рекламируемого произведения является их преподаватель. На следующий день после выхода журнала с сообщением о результатах конкурса тесть приехал в Токио для участия в работе парламента, депутатом которого являлся. По его словам, подчиненные, провожавшие его на вокзале в Нагое, наперебой поздравляли его, считая, очевидно, что появление подобной рекламы уже само по себе является свидетельством моей славы. Едва войдя в дом, он стал радостно поздравлять меня, похоже, он еще не знал, что «Буржуа» — это литературное произведение.