Чтение онлайн

Обрадовавшись, я немедля ответил ему, вкратце описав свою жизнь, прошлую и нынешнюю. От него сразу же пришло еще одно письмо. Обрадованный не менее меня, он рассказывал о своей жизни, поздравлял меня с тем, что я стал писателем, и приглашал провести лето на его вилле в горах. В заключение он сообщил, что тотчас позвонил в Париж Жану и поделился с ним радостной вестью.

Почти в то же время пришло письмо от Жана.

Он писал, что на днях прочел в «Фигаро» большую статью, из которой узнал о том, что японский писатель К. С. получил премию «Командор» за достижения в области культуры. Он сразу подумал обо мне, но, решив, что, возможно, речь идет о моем однофамильце, которых в Японии, очевидно, немало, постеснялся связаться со мной. «Так, значит, ты и в самом деле занялся литературой? — радовался он. — Я почитаю за большую честь, что когда-то в молодости, пусть совсем недолго, был другом такой знаменитости, и ведь мы были даже на „ты“». Еще он писал, что, как и обещал нам при расставании, посвятил себя делу, способствующему раскрепощению женщин, вместе с другом они начали производить женскую одежду и торговать ею, дела у них пошли успешно, сейчас им принадлежат два крупных парижских универмага, а во время войны он был в эвакуации в Мексике, где открыл филиал, который тоже процветает, теперь им руководит его сын, но и сам он проводит в Мексике примерно треть года. «Но все это, конечно, сущая ерунда по сравнению с тем успехом, которого добился ты, — писал он. — Когда соберешься в Париж, сообщи заранее, я буду ждать тебя. Очень хочется тебя видеть. Здорова ли мадам? Я и сейчас помню, какое изящное на ней было кимоно в день нашего прощального банкета».

Вот такие письма я получил, и с тех пор мы с Морисом и Жаном переписываемся. Мы сообща пытаемся разузнать что-нибудь о Жаке и постоянно обмениваемся информацией, но увы…

Жена так ждала, что Морис и Жан приедут в Японию и мы свозим их в мемориальный музей в Нумадзу, покажем Фудзи и разные другие красивые места, но в конце лета у нее обнаружили рак, и в феврале следующего года, в полдень, когда в полном цвету была красная слива в нашем саду, она тихо скончалась. Поэтому мне было не до того, чтобы приглашать к себе старых друзей.

Почему-то я не смог заставить себя сообщить им о смерти жены, и наша переписка стала постепенно сходить на нет, мы писали друг другу все реже и все короче. Но, желая помочь им в поисках Жака, я все-таки подробно описал все свои мытарства, связанные с попытками раздобыть хоть какие-то сведения о нем во время трех своих поездок в Париж после 1959 года. Мне так хотелось, чтобы он наконец нашелся!

В прошлом году, весной, я получил письмо от Мориса. Он писал, что, судя по всему, Жак, всегда ненавидевший войну, еще до начала Второй мировой отказался от французского гражданства и эмигрировал, но куда он направился, установить не удалось. Следующее письмо Мориса огорчило меня еще больше.

Он писал, что болен раком, что лежит в больнице, но не отчаивается. Ведь когда-то ему удалось справиться с туберкулезом, который считался неизлечимой болезнью, и прожить еще полвека. К тому же теперь не то что раньше, самые знаменитые медики мира успешно борются с раком, открывая новые методы лечения, так что очень скоро он выздоровеет и выпишется из больницы.

Я обрадовался, что не написал ему о смерти моей жены от рака, а в начале октября прошлого года от него пришло коротенькое письмо, в котором он извещал меня о своей выписке из больницы — он писал, что впервые после возвращения домой берется за перо. Но в этом году я не получил от него новогоднего поздравления…

В начале марта этого (1986) года я сдал только что законченный роман в обычное свое издательство.

Я чувствовал себя старым и больным, а потому, собираясь отправиться на небеса, где ждала меня жена, приводил в порядок все свои земные дела и уже готов был к своему последнему в жизни пути, как вдруг совершенно неожиданно со мной стали твориться чудеса. Мне, неверующему, стал являться Бог и требовать, чтобы я взял в руки перо и написал книгу.

Я никогда не верил, что Бог может таким вот образом обнаруживать себя перед людьми, но некто стал являться мне раз в неделю или в десять дней, возвещать мне волю Бога и говорить: «Пиши книгу», так что игнорировать его я не мог. Поэтому я решил экспериментальным путем, действуя в соответствии с теми правилами социологического эксперимента, которым шестьдесят лет тому назад в сорбоннской аспирантуре меня научил профессор социологии Мосс, установить, подлинный это Бог или нет. В результате полуторамесячного эксперимента мне удалось убедиться в том, что Вероучительница Тэнри, Мики Накаяма, и после смерти занимается спасением людей в качестве живосущей Родительницы и что именно она является мне и передает волю великого Бога-Родителя.

Тогда меня стали одолевать тайные сомнения — действительно ли я должен начать работу над книгой, выполняя данные мне указания? И живосущая Мики, будто только и ждала этого, появилась в нашем доме, пригласила меня в японскую гостиную и, обратившись ко мне уже не в своей обычной ласковой манере, а величественно-строгим тоном, вручила мне так называемый «дар кисти».

Слова, произнесенные ею тогда, даже меня, неверующего, растрогали до глубины души, возможно, потому, что мне, в течение пятнадцати послевоенных лет писавшему книгу под названием «Вероучительница», то есть биографию этой самой Мики Накаяма, была лучше, чем кому-либо, понятна их исключительная важность.

И не только это. Бог-Родитель объявил мне тогда, что возвращает меня на десять лет назад — то есть в следующем году мне исполнится не девяносто лет, как должно было быть, а восемьдесят, и потребовал, чтобы я, хорошенько поразмыслив над тем, кому, кроме Бога, такое по силам, немедленно приступил бы к работе.

Считается, что человеку, принявшему «дар кисти», достаточно взять в руки кисть и сесть за письменный стол: знаки, благодаря чудесной силе Бога-Родителя, будут сами собой появляться на бумаге — об этом мне говорила позже и живо-сущая Мики.

— Ты хорошо изучил мою жизнь, поэтому должен знать: Бог говорил мне: «Возьми в руки кисть», я брала ее, и тут же легко и свободно писались все известные тебе тексты… То же произойдет и с тобой: если ты примешь «дар кисти», тебе достаточно будет взять в руки перо. Бог сам будет водить им. Так что начинай, не медли…

Под таким натиском даже я, неверующий, в конце концов решился — а почему бы не попробовать? Но, сев за стол, обнаружил, что у меня почти не осталось специально заказанной когда-то разграфленной бумаги.

И это при том, что несколько лет назад я закупил пять тысяч листов такой бумаги, из-за чего домашние (главным образом покойная жена) насмехались надо мной: ну ты и жадина. Удивившись — когда же я успел столько исписать? — я сразу позвонил в магазин К., но увы: мне сказали, что хозяин, который был любителем этой совершенно особенной бумаги, три года назад скончался. Тогда я попросил прислать мне образцы бумаги, которая есть в продаже, но мне ответили, что новый хозяин не держит разграфленную бумагу, ибо она не отвечает требованиям времени.

Нынче все постоянно твердят об этих требованиях времени: издательство отказывается издавать художественную литературу якобы потому, что молодежь теперь не читает романов, серьезные книги плохо продаются и т. п., и все же я был поражен. Дочь, пожалев меня, поехала в магазин «Кинокуния» в Синдзюку. «Наверняка там они не такие практичные», — заявила она и действительно привезла мне хорошую бумагу, только очень уж дорогую.

Положив эту бумагу на стол, я попробовал ручку. Моя любимая солидная авторучка «Монблан», очевидно, была теперь для меня тяжеловата, во всяком случае знаки получались неровные. Мне это показалось странным, я изучил пальцы правой руки и обнаружил, что вторая фаланга указательного пальца немного искривлена. Я даже расстроился — неужели за полвека я сумел так повредить себе палец только потому, что пользовался тяжелой авторучкой? И попробовал писать тонкой легкой авторучкой. Но знаки не стали ровнее. Делать нечего — взял шариковую ручку, и дело сразу пошло на лад: как бы быстро я ни писал, строчки получались ровными. Мне всегда казалось, что писать шариковой ручкой на разграфленной бумаге — как-то неприятно, несолидно, что ли, но делать нечего, другие ручки, видно, не для моих старческих пальцев. Так что пришлось писать шариковой. Не очень приятно, зато быстро.