Чтение онлайн

Следующий год объявил "годом качества". Потому что количество операций едва ли возрастет: нет больных, но смертность должны снизить до 5 процентов. Кровь из носа.

Сам собираюсь оперировать немного и тяжелых больных не брать. Своими операциями я уже погоду не сделаю, важнее - думать и контролировать. Кроме того, психика не выдерживает смертей.

Теперь неотступно думаю о мерах. Уже есть намеки. Напишу, когда все созреет.

На науку тоже надеюсь. Новая лаборатория искусственного кровообращения, Максименко - первые помощники. Отделение реанимации хорошее, Бадаева даже похвалил публично.

Больше месяца не садился за машинку. Не до того было. Жизнь покачнулась и чуть было не опрокинулась. Сейчас выравнивается.

У Лиды случился инсульт.

7 января, в понедельник, была операция - тяжелый аортальный клапан. Прошла хорошо, попил чаю, собрался домой благодушный. Решил позвонить, Лиду предупредить - она это любит:

Ответил женский голос, сначала не признал. Катя.

– С мамой плохо.

Приехал. Застал врачей. Лида лежит с закрытыми глазами, в сознании.

– Не могу головой пошевелить, все кружится.

Слабым голосом, но рассказала. Ходила за покупками. Еще с утра было головокружение. (И несколько дней раньше, действительно, жаловалась, собиралась к невропатологу. Я вяло говорил: "Сходи". Не верил. Не сходила.) С трудом добралась домой, открыла дверь и упала. Когда очнулась, на четвереньках доползла до телефона и дозвонилась до Кати. Потом так же добралась до дивана, так же открывала дверь дочке. Вызвали врача. Мне позвонить Лида не разрешила.

– У папы сложная операция!

После всех консультаций - инсульт! Нетяжелый, с поражением вестибулярной зоны, поэтому такое сильное головокружение.

Врачи настаивали на госпитализации, но больная просила:

– Не отдавайте меня в больницу!

Мы и не собирались. Не такая уж тяжелая, чтобы не обслужить самим...

Назначили массу лекарств, даже капельные вливания. На мой взгляд - зря. Осилили только одно, вен совершенно нет. Света Петрова из клиники приезжала.

Прошел месяц жизни с лежачей больной.

Теперь уже почти все позади. Репетиция закончилась. Катя и Володя в пятницу вернулись на свою квартиру. Лида в кухне уже борщ варит. Вчера выводили на улицу.

Неожиданность, неспровоцированность инсульта обескураживает: нельзя защититься. То же и со мной: уже писал, что обессилел в последнее время. Дистанцию не выбегаю.

Ах, эта стариковская память... Как много места занимают мысли о прошлом. Иногда оно кажется совсем реальным, даже трудно отличить от настоящего, особенно это касается друзей. Живут и живут в душе, никак не хотят умирать.

Поэтому о Кирилле нужно закончить, хотя бы бегло. Чтобы он в могиле не обижался.

Или ты, Амосов, не друзей, а себя описываешь? Ностальгия по прошлому? Может, и так...

Не прижился я тогда, в 46-м, в Москве. И не потому, что комната была в четыре метра, еда скудная и короста на голове. Работы не было, хирургии.

В должность - заведовать операционной - я вступил с 1 декабря 46-го. К Новому году уже знал: не для меня служба. С 18 лет, с электростанции, привык командовать и делать дело. А тут - вовсе безделье.

Сначала смотрел операции, на два месяца хватило. Раньше таких не видел: внутригрудные резекции пищевода или удаление рака кардии через живот. Спинномозговая анестезия с новокаином обезболивала все под диафрагмой на три часа - благодать. Хороши операции, нет слов, но трепета почему-то не испытывал. Отравлен уже был: "Дай мне, и я сделаю". Но никто не предлагал даже ассистировать. А дурацкое самолюбие не позволяло просить. Впрочем, молодые хирурги мало что имели: ассистенция, писанина и треп в ординаторских. Кира отлично вписался в этот быт, а я - нет. Поэтому тошно мне было ходить в институт, будь он хоть трижды прославленным, юдинским. Технику я тоже не наладил. Мастерской нет, да и сердце не лежало.

Поэтому я изучал объявления в "Медицинском работнике", ходил в Минздрав: "Вон из Москвы! В глушь, в Саратов!" В Саратов, точно, не светило, хотя бы в маленький городок, тысяч на пятьдесят жителей. Трудно было устроиться после войны: много таких активных фронтовиков, как я, вернулись с притязаниями.

Москва зимой 46-47-го была мрачна и голодна, год был неурожайный. Карточки отоваривались, но продукты были плохие и с очередями. Рынок непомерно дорог. На военные сбережения надо было еще одеться. Летом, во время отпуска, я ездил в Череповец из Ярославля, хотел забрать "прошлое" - книги, фотографии, письма. Ну и одежду тоже, перед войной был уже кое-какой гардероб. Все оставалось у матери одной нашей докторши. Увы, кроме бумажного имущества, ничего не сохранилось - все проели. "Вестей от вас не было, думали, не вернетесь". Я не осуждал. Спасибо за то, что уцелело.

Житейские невзгоды не тяготили меня в то время: действовало облегчение - война кончилась. Долго еще просыпался утром с радостью: уже не убивают.

Впрочем, какую ни на есть одежду нужно было раздобыть. Поэтому ходил на барахолку, купил пиджак, почти новый, и пальто.

Вот если бы еще хирургия...

Кирке не завидовал: ординаторское положение меня не прельщало.

1947 год встретили с однополчанами, очень весело. Запомнилось огромное блюдо винегрета.

Про общественную жизнь сведения получал от Кирки. Общее впечатление: примирение и привыкание. Старое Сталину простили, о новом заходе - аресте всех бывших военнопленных - не знали. Процессов теперь не устраивали. В войну поднимали Отечество, вернули стране историю, даже с церковью заигрывали. Казалось, вождь одумался. Однако два школьных товарища Киры сидели в тюрьме, в 44-м их арестовали, еще на фронте. Один из них Санька Солженицын. Его невеста, Наташа, училась в аспирантуре и часто приходила. Слышал рассказы о передачах, допросах, видел слезы. История только в общих чертах: друзья - фронтовые офицеры - обменялись письмами, в которых нелестно отозвались о вожде народов, и их тут же замели.

В феврале 47-го мы получили письмо из Брянска, от нашей госпитальной старшей сестры. Любовь Владимировна Быкова писала, что в областную больницу ищут главного хирурга. "Может, приедете?"

Я помчался тут же.

Городок после Москвы - маленький, а после войны - большой. Больница и на область и на город вполне приличная, здание выстроено перед войной. Пожилой главный врач, еще с довоенной интеллигентностью, Николай Зенонович Венцкевич, принял хорошо. В активе у меня было немного: стаж - 7 лет, из которых пять - военных. Но была рекомендация Быковой, работаю в прославленном институте, а о том, что там даже скальпеля не держал, умолчал. К тому же диссертация готова. Вот только вид был уж очень заморенный, он даже спрашивал потом у Любови Владимировны: не болен ли чем? В общем, пригласили на должность. На радостях послал телеграмму Лиде и зашел на рынок - картошка дешевая.

Юдин меня не задерживал: видно, что надежд не оправдал. Технику не починил. Неконтактный. "Что ж, поезжайте". Кира осуждал: "Тут карьера, московская прописка, комнату получишь, диссертацию защитишь. В провинции - закиснешь!"

Ну нет! Главным хирургом области, о чем еще можно мечтать?

Брянские годы - с 47-го по 52-й - самые светлые в моей жизни. Там я испытал хирургическое счастье, дружбу с подчиненными. Потом такого уже не было. Дело чуть не кончилось катастрофой в самом начале. Мой предшественник оставил больного после резекции желудка. Пятый день, а его рвет. Обезвожен уж, но перитонита нет. "Непроходимость соустья". Нужно оперировать. Непростое это дело. Шансов мало. Но без этого - смерть верная. Еще сутки переливали физраствор, а потом взяли на стол. Трудно отделить неправильно пришитую к желудку тощую кишку, наложить новый анастомоз. Возился четыре часа.