Книга победителей
Шрифт:
Однажды Людмила Васильевна пришла на нашу с Игорем радиопрограмму «Театральная среда братьев Верников». «Людочка, скажите…» – обратился к ней Игорь. Максакова посмотрела на него с нескрываемым возмущением. Повисла напряженная пауза. «А когда это мы, Игорь…» – начала она, и я подумал, что сейчас Людмила Васильевна выскажет всё, что она думает по поводу такого фамильярного к ней обращения. «…перешли с тобой на „вы“?!» – продолжила она. И в этом вся Максакова!
…В квартире Людмилы Васильевны всё дышит стариной. Картины, гравюры, семейные фотографии, стеллажи с книгами, огромный рояль, которому больше века… Наше интервью, сделанное в 2011 году, началось так, будто мы продолжили беседу, прерванную на полуслове. А после разговора Людмила Васильевна накормила меня вкуснейшим супом и домашними котлетами. И покинул я этот гостеприимный дом в отличном настроении!
– Людмила Васильевна, вы всю жизнь живете в одной квартире, служите в одном театре, замужем за одним человеком больше 30 лет…
– Да. Сама ужасаюсь! (Смеется.)
– Это, наверное, тяга к стабильности и консервативность в одном флаконе.
– Просто мир вокруг нестабильный. Сегодня людям хорошо в компьютере, Интернете, блогах. Мы сами переводим человеческие отношения в виртуальные, не ведая, что творим. Мы теперь боимся людей, а раньше никого не боялись. По крайней мере, нам казалось, что не боимся, хотя нас пугали: мол, придет КГБ, будет плохо. Но люди жили беспечно. Они считали, что милиционер – честный человек, что к нему, как к дяде Степе, можно обратиться, и он поможет, переведет старушку через дорогу, ребенка согреет и накормит… А сейчас если ты к милиционеру обратишься, неизвестно, чем дело кончится.
– То есть консервативность для вас – своего рода щит от внешнего мира?
– Да. Мой дом – моя крепость. У меня есть надежда, что он меня защитит. Всё, что в нем есть, мамина фотография, например, которая вот тут висит. Всё это мои…
– …обереги?
– Называй как угодно. Вот эта лампа, которую маме подарил Михаил Булгаков и не советовал убирать со стола… За этим инструментом Рихтер играл. Вообще всё здесь – рукотворные вещи. Часы, например. На их создание ушло 25 лет. Не так, что сколотил за 2–3 минуты и пошел. Раньше над вещами работали, картины писали подолгу…
– В вашей роскошной квартире несколько лет назад был пожар. Как вы это пережили?
– В тот момент я была счастлива. Я репетировала спектакль с Петром Наумовичем Фоменко.
– Потрясающе! Я спрашиваю вас о том, что вы чувствовали, когда горел ваш дом, а вы отвечаете: «Это было счастье, я репетировала с Фоменко».
– Мы работали на набережной Шевченко, в маленькой «Мастерской», которая не была приспособлена ни для чего. И только гений Петра Наумовича мог создать там театр, и именно там были сочинены лучшие спектакли. А квартира… Ну что квартира? Пришли рабочие, сделали ремонт, а что пропало, то пропало. Хотя сгорела добрая половина квартиры. Но, как ни странно, из маминых вещей огонь не тронул ничего.
– Мистика.
– Да, пламя пошло в другую сторону. Сгорела картина Фалька, которую я очень любила. Она мне досталась от сына Михаила Светлова Сандрика. Когда у него сгорела дача, он пришел ко мне и сказал: «Слушай, такое несчастье…» А я была замужем за иностранцем, и у меня была возможность ему помочь.
– Все-таки удивительно, как спокойно вы говорите о такой драматической истории, как пожар в собственной квартире.
– Мне Фоменко тогда сказал: «Тебе негде жить, живи у меня». У него был маленький кабинет в театре… Мне кажется, что люди, занимающиеся творчеством, видят в нем смысл жизни. И больше ни в чем. Я наркоман, мой наркотик называется «Пэ Эн Эф» – Петр Наумович Фоменко. Мы репетировали спектакль по Маркесу два с половиной года. Какой режиссер будет репетировать с актрисой столько времени?
(После спектакля по Маркесу «Как жаль…» Максакова приняла участие еще в одной постановке театра «Мастерская Петра Фоменко» – «Театральный роман». Это произошло незадолго до смерти Петра Наумовича.)
– Я представляю ваше утро: чашечка кофе…
– Подожди, сначала приходит Верник. И это самое ужасное!
– А что в этом ужасного?!
– Надо ведь подготовиться. Я Верников очень люблю. И папу вашего, Эмиля Верника, тоже. Если бы не он, не знаю, кем бы вы с братом стали. Мы все питаемся нашими корнями: как нас воспитали, так и действуем. Сегодня из-за тебя пришлось встать на час раньше, пропустить занятия в спортзале…
– Да-да, наблюдать ваши пробежки в Юрмале вдоль берега моря для меня уже как медитация.
– Мне надо до поликлиники добежать – это мой маршрут. До цели и обратно.
– Вы при любой погоде бегаете?
– Если дождь, приходится идти в бассейн.
– А вот в детстве у вас был совсем другой «спорт» – вы жили в обнимку с виолончелью…
– Да, у нас, «музыкантов», спорт – это смычок и фортепиано. Работают в основном руки и мозг. А потом я поступила в Щукинское училище, и там была очень серьезная нагрузка. Нам преподавал Виктор Цаплин, знаменитый педагог-хореограф. При нем нельзя было филонить, сделать плохо батман или потянуть ногу вполсилы. Актер должен уметь все. Надо уметь и на коне скакать, и машину водить. Раньше учились-то на грузовиках.
– Стоп! Вы что, водили грузовик?
– А как же! И матчасть изучала: как мотор устроен, как колесо поменять.
– Ну тогда я преклоняюсь еще перед одним вашим талантом! Неужели до сих пор можете колесо в машине сменить?
– Ну, в современном «Мерседесе» не поменяю, а раньше могла. Всё сама. У меня был очень смешной инструктор. Он кричал: «Двойкин, тормози!» Двойкин – потому что он считал, что на пятерку мы еще не заработали. Или: «Старушка отжила!», подразумевая, что я ее сейчас раздавлю. И всё время заставлял останавливаться – то у одного дома, то у другого. Полчаса ждешь – и едем дальше. У него дамы были разбросаны по всему учебному маршруту… Постоянное движение, к которому нас приучили в училище, потом переросло в потребность. Недостача физических упражнений всегда заметна. Почитайте Толстого, он постоянно говорит: моцион, моцион… Какое физическое здоровье может быть без моциона? Раньше все гуляли, а теперь мест для прогулок не осталось.
– Спортом каждый день занимаетесь?
– Как получится. Если с утра репетиция, вечером иду на йогу.
– Здорово! Йогу в каком возрасте освоили?
– Спроси еще, в каком году я родилась! На эти вопросы отвечать не буду. (Смеется.)
– Совсем недавно я с восхищением наблюдал, как в спектакле «Чайка» вы легко делали «мостик».
– В суставах должна быть подвижность. Нельзя запускать себя, человек задуман как совершенное создание.
– Чтобы быть совершенной, вы храните в холодильнике только экологически чистые продукты?
– Почему? В холодильнике все, что можно добыть в магазине. И никакой диеты. При слове «диета» на меня нападает хандра.
– А серьезные причины для хандры бывают?
– Если вдруг нет репетиций, пустота начинает затягивать. Театр не заменит ничто. В кино воображение сковано рамками, а фантазировать без границ можно позволить себе только в театре. Моя душа приросла к Фоменко. Я считаю, что актрису делает режиссер. Режиссер может погубить артиста, может его вознести, а может просто не видеть. Некоторые придерживаются такой позиции: я этого актера или актрису просто не вижу.
– Вы-то в Вахтанговском театре всегда были в фаворе.
– Вот Евгений Рубенович Симонов (руководитель Вахтанговского театра в 70-е годы. – Прим.) меня вообще не замечал.
– Но ведь были и другие режиссеры: тот же Фоменко или Виктюк. Например, играть «Анну Каренину» в постановке Виктюка – разве это не мечта? А вот с кино у вас, кажется, все было иначе. Я вспомнил забавную историю, которую вы мне рассказывали. Как вы поехали на Каннский кинофестиваль с фильмом «Жили-были старик со старухой». И там был пикантный момент с тогдашним министром кинематографии…