Чтение онлайн

Г-н . Однажды утром я проснулся и обнаружил, что ничего нет. В карманах халата не было конфетных оберток с ночи, а вопрос о том, почему меня никто не любит, перестал меня занимать. Лишь на тумбочке валялось неначатое Все Остальное. Бледный, я кое-как отразился в трельяже и решил немедленно избавиться от Всего Остального, ибо если бы не было совсем ничего и с утра меня нашли на голой вершине в одной мокрой простыне, а от тела бы вовсю шел пар, то народному хозяйству Гималаев было б гораздо больше пользы. В недобитой же своей эклектике я напоминал устрицу с переломом мускула-замыкателя: прощай, волевой стержень, прощай, энергичный протеин.

В общем, я быстро завернул Все Остальное в газетку и понес на базар. Стоял прекрасный декабрьский денек, меня била дрожь. Я никогда ничего не продавал, а приобретал только полные собрания Шекспира. Я чуть не упал в обморок, когда подошел первый покупатель. Упал я позднее, когда он отошел. Было то ли полнолуние, то ли айран-байрам, но только никто у меня Все Остальное не хотел брать. Вечером я стоял в клубах пара у подземки между бабусь с котятами, засунув Все Остальное в ушанку и прикрепив к нему вибрисы. Говорят, я пережил НЭП, транскрипцию и Пиночета, ежедневно пытаясь отделаться от Всего Остального, а потом спился и как-то, закусывая, вспомнил первого покупателя, подавился устрицей и умер. Ну а Все Остальное осталось…

Устрица . Это были самые неприятные ощущения. Впервые не я фильтровала жизнь, а она меня.

Первый покупатель . Жена часто посылает меня на базар за зеленью. А этого гада я хорошо помнил, он попал к нам после интервенции и то ли собирал антиквариат, то ли рисовал фальшивые карты, обманывая хронологов и дифференциальных геометров. Жена, сущая Морриган, провожает меня такими взглядами и криком, что василиски и прочая плесень расцветают на всех поверхностях в парадном, и все эти споры я выношу на своей спине в город. Поэтому я стараюсь не поворачиваться задом не только к любовницам, но и ко всем мирным жителям. Ну а гаду с его кульком не повезло тогда, да.

Все Остальное . Не надо думать обо мне плохо. Любовь, кровь и риторика не суть генераторы группы жизни. Жизнь состоит из устричных створок, из buddhism: meditations online, из неверных предсказаний времени и пространства, где всюду плотным образом тонут котята. Из ответов на все что угодно, написанных на стенах в парадном мироздания. Из вопроса, в конце концов, о том, когда, интересно, звон перестает осознавать себя звоном. А тот червячок, который сожрал всю память и принимается за свой хвост, шурша шоколадными фантиками, — что осознает он? Не надо, кстати, вообще ни о чем думать.

Мне бы на диване сейчас лежать, книжку читать, яблочком румяным хрупать, сигаретку бы скрутить — голландский табачок, конопляная бумажка, зеленовато-серая, с бледными волоконцами, спички из кафе «Жили-были», с синенькими серными головками — пустячок, а приятно. Так приятно, что к чертям собачьим бы всю эту затею. Лежать бы на диване, глядеть бы в бледную сизую твердь потолка, щуриться бы по-кошачьи, помалкивать бы…

Но ведь не дадут.

Они говорят, я — Герой. И, дескать, поэтому сейчас начнется «самое интересное». Что именно — не разъясняют, только улыбаются нехорошо да глаза отводят. Говорят, мне понравится, но, похоже, и сами не очень-то в это верят. Но в любом случае никуда мне не деться — так они говорят. Мне, надо понимать, крышка.

Они говорят: на диване мне теперь лежать никак нельзя. Вроде как, если я улягусь все-таки на диван, мир непременно рухнет. Ну, то есть не весь обитаемый мир, не того я полета птица, а только мой тутошний, маленький шестнадцатиметровый квадратный мирок. Но уж зато точнехонько мне на макушку обвалится. Фирма гарантирует.

Зато обещают: если я буду держаться от дивана подальше, тогда, дескать, пронесет. Может быть, и вовсе ничего не случится. А только появятся на пороге гонцы из Оттуда-Не-Знаю-Откуда с мешком леденцов и пряников для меня.

Скажут: хорошая собака. Скажут: ай, молодца! Скажут: садись, пять. Скажут: вы приняты. Скажут: мы хотим заказать вам…

Да уж. Что, интересно, они могут мне заказать?

И потом, я ненавижу леденцы. А вот пряники — это как раз ничего, могу съесть парочку за чаем…

Но, видит бог, мне неплохо жилось и без пряников.

И тут откуда ни возьмись появляются Старшие. В основном, по званию. Нет, к слову сказать, ничего проще, чем быть старше меня по званию, ибо по званию я — Младший. Нам, Героям, так положено. Это зачем-то нужно, но я не помню зачем. Надо будет потом почитать, если сказка хорошо закончится…

И вот Старшие стоят на пороге и укоризненно глядят на меня. Мне, честно говоря, совсем хреново. Я не понимаю, что все эти престарелые придурки делают в моей жизни. Я не знаю, кто они такие и откуда взялись. И, по правде сказать, знать не хочу. Многие знания — многие печали, так-то.

Старшие говорят, что сейчас им придется отлучиться. Но обещают вернуться. Первая новость радует меня несказанно, вторая же повергает в уныние.

Ну, впрочем, мы еще поглядим, кто и куда вернется. Это мы еще разберемся.

Но пасаран!

И не в том вовсе дело, что сладок, дескать, запретный плод. Знаю, жевал я в ветвях девять долгих ночей. Только и счастья, что не отрава. Ну, скажем так, не всегда отрава. Через раз.

Просто устал я от этого бардака. И соображаю плохо.

Мне бы, что ли, полежать.

Ну вот и плюхаюсь со всей дури на диван, как шмат сырого теста в невесомую мучную пыль. Опустите мне веки.

Какое-то время ничего не происходит. Только покой и воля, по чайной ложке на удар сердца. Дивная пропорция.

Потом зачем-то случается Вредительство.

Поначалу оно тихонько, как воспитанная мышь, шерудит в уголке и, в общем, не очень мешает. Я делаю вид, что сплю, Вредительство делает вид, что старается мне не мешать.

Мы — прекрасная пара, я и мое маленькое Вредительство. Я пока не знаю, как оно выглядит и в чем, собственно говоря, состоит, но это пустяки. Главное — мы не очень мешаем друг другу. Необходимое и достаточное условие сожительства.

Наконец у Вредительства не выдерживают нервы.

— Я случилось! — тоненько взвизгивает оно. — Я у тебя случилось!

— Усраться можно, — вздыхаю. — И что теперь?

— А теперь, — вопит Вредительство, — а теперь будет беда! Будет беда!

— В смысле — кирдык? — спрашиваю.

— Ага.

Слово «кирдык» почему-то настраивает Вредительство на дружеский лад. Оно теперь топчется на месте, миролюбиво осклабившись. Как все же много значит порой точно выбранное слово!.. Теперь Вредительство мне явно симпатизирует. Возможно, считает «своим». Думаю, будь его воля, ни за что не случилось бы оно в моей жизни.