Чтение онлайн

И не находит меня.

Он рассказывает мне, что они хотели бы проверить меня в моем «присутствии» на синдром Гийена-Барре, кратковременный паралич, и на полиневропатию, еще одно заболевание, в результате которого человек не может двигаться. Но дело не в моем теле. Это не оно отказывается двигаться.

Это все мой мозг.

– Ваш сын говорит, что мозг – это храм мыслей. Мне нравится Сэмюэль, в нем есть масштаб, до которого большинство не дорастает даже и в сто лет.

Мой сын! Он тут? Как он выглядит? Что делает? Как у него дела?

Доктор Сол не рассказывает мне об этом.

У меня закралось подозрение, что этот врач никогда не уходит из больницы, нашел себе комнатку в каком-то заброшенном коридоре и поставил туда койку.

Световые уколы фонариком прямо в зрачки, чувствую дыхание доктора Сола. Он пахнет свежестью и теплом, от него самого тоже веет теплом. Я завидую ему, завидую тому, что он может просто встать и уйти. Я вижу его, словно в перевернутую подзорную трубу, метрах в ста надо мной, лицо размером с канцелярскую кнопку.

Я кричу.

– Где Эдди? – кричу я ему. – Что с Мэдлин?

– Мы должны работать, не задумываясь о вине, Скиннер. Мы, врачи. Не должны обижаться на свои ошибки. К черту их. Чем старше я становлюсь, тем больше ошибок вижу. Здесь, в отделении, или на кладбище. Ни один мозговед не безгрешен. Скиннер, вы тут? Вы меня слышите?

Да. Но почему этот идиот не слышит меня?

Далекое лицо доктора Сола исчезает. Мир за стеклом движется. Начинает превращаться в водоворот. В тающую дымку.

В этом дыму я вижу лицо своего отца, он сидит на кровати поодаль, узнаю его свитер, джинсы, босые ноги.

Я умираю?

Он мотает головой.

– Я просто жду, – говорит он.

Те, кто нас любит, всегда нас ждут.

– Генри, – говорит отец. – Ты знал, что это я тебя отпустил, а не ты меня?

Я ему не верю.

Кома – значит быть погребенным заживо, и никто не знает, что я тут, тут, ТУТ!

Что, если они никогда не услышат меня?

Если решат, что я умер, и похоронят меня заживо?

Не могу так больше. Не хочу. Не хочу.

День 44-й

ГЕНРИ

Чья-то рука гладит меня. Потом что-то вылетает из комнаты. Нечто быстрое и легкое, как пена, мечется какое-то время по палате между коек и приборов. То и дело натыкается на окна, теряя терпение, как ночной мотылек, желающий вырваться на волю.

Чуть позже становится неспокойно, приходят какие-то люди, врачи, санитары, они толпятся у кровати, которая уже покинута. Я мог бы им сказать: вы опоздали. Осталась одна оболочка, а зерна нет.

Я чувствую запах табака, подходит сестра Марион, она говорит остальным: «Он только что пронесся мимо меня в коридоре». Никто не слушает ее, хотя она права. И вот она одна тихо выходит в коридор, потому что у кровати умершего никому не нужна, а чуть позже до меня доносится настоящий воздух. Марион открыла окно, и то, что отчаянно пыталось вырваться из зала и при этом легко коснулось меня, с облегчением улетает. Я наслаждаюсь неожиданными ароматами. Этот воздух словно проболтался всю ночь по улицам Лондона и вот теперь донес до меня сам город. Запах пива и эхо громкой музыки, человеческие запахи из поездов метро, запахи корицы, соли, грязновато-коричневой воды Темзы.

Когда из зала вывозят мертвое тело, вокруг него еще танцуют отдельные искорки.

Все это я вижу. Но никогда не смогу рассказать.

У меня было время хорошенько подумать. Никогда у меня не было столько времени, ведь сейчас я только из мыслей и состою. Мысли и жажда.

Возможно, я никогда не окажусь по ту сторону стекла. Ни сегодня, ни завтра, просто не вернусь. Я заживо погребен в себе самом. Приговорен вечно оставаться где-то между. Где-то в застеколье, как я называю эту область совсем близко от действительности. Где меня снова и снова прибивает к тем берегам и решающим развилкам моей жизни, на которых я принял неверное решение или повел себя малодушно. Где что-то дает мне шанс пережить то, что могло бы произойти, поступи я иначе. Сделай я другой выбор: уйти или остаться, поцеловать или сбежать, сказать «да» вместо «нет».

И все же я искал и искал правильный вариант своей жизни, но так и не нашел его. Ни один не был идеальным. Ни один, и не важно, делал я что-то или не делал.

А там, снаружи, где я час от часу все отчетливее вижу и слышу реальных людей – хоть они меня и не слышат, – там я замечаю второй мир. Кажется, будто он мерцает, как отблеск в воздушном зеркале или в дымке над водой. Никто, вероятно даже сестра Марион, не чувствует этот мир, хотя ночная сестра кажется наиболее восприимчивой. Я всегда отчетливее всего слышал ее мысли. Марион называет мертвых «иными».

И это очень верное название; я иногда называю их «зрителями».

Как мой отец, который ждет меня где-то там и которого я, лишь теперь, полумертвый, могу видеть. Он смотрит на меня. Так он, вероятно, сидел десятки лет и прежде, почти незаметно для меня.

Почти – значит, что в драгоценные секунды я все же ощущал его рядом. Только я этого не хотел. Не позволял приободрить себя. Не верил, что он иногда заимствовал мое тело, на доли секунды, чтобы еще раз пробежаться, вдохнуть свежий воздух, чтобы почувствовать прикосновение нежной руки к щеке.

Зрители повсюду. Прежде всего те, которые еще не завершили свои дела с живыми. Порой они показываются в чем-то блестящем. В сияющих бликах на море или мерцающем хроме проезжающей мимо машины, в отраженном свете горящих фар проносящихся мимо поездов метро.

Но яснее всего они являются перед сном. И в снах, в тех неясных, спутанных и переменчивых видениях, в этих снах мы и замечаем их. Мы думаем, это фантазии, но в действительности это они – иные.

Я спрашиваю себя, нужно ли умереть, чтобы попасть в сны живых. Или это достижимо и для почти мертвых?

Я чувствую, что у кровати Мэдлин все чаще появляются четверо иных, они стоят и наблюдают. Они ходят по залу, прислушиваются к чужим разговорам, искрам, дыханию, новостям из мира. Порой они исчезают, будто хотят немного подышать лондонским воздухом, и я представляю себе, как они сидят на задних местах в автобусах и поездах метро, там, где обычно не садятся люди, и никто не знает, почему они сторонятся этих мест.

Мне нужно научиться понимать это «между».

Между. Bar-khord.