Чтение онлайн

Но я проделала следующее: усилием воли я постаралась увидеть себя во сне. Подняла одну, потом другую руку, задержав их у лица. Что и говорить, я показалась бы сомнамбулой тому, кто увидел бы меня в эту минуту в карете, размахивающую руками, словно обезумев… Но у меня не было ни рук, ни ног… Во сне у меня были крылья, покрытые перьями, черные, как эбеновое дерево, вороньи крылья: я ощущала парение, и казалось, оно было мне знакомо.

Я открыла глаза: вновь ночь, лунный свет на реке, скрип берлина…

Опять закрыла: снова яркий дневной свет, морской пейзаж, которого я никогда не видела, но знала, что он подлинный, реальный, — я поднималась над ним в потоках теплого, пропитанного солью воздуха. Все выше и выше. И вот, сделав крутой вираж вниз, а потом резко взмыв вверх, подхваченная внезапным порывом ветра, я увидела под собой темную массу Равендаля. Я стремилась опуститься на землю, но не могла: была не властна делать то, что хотела. И вопреки моей воле тот, кто повелевал мною, поднялся ввысь, вселяя в меня ужас, и полетел рядом. Мы летели вдоль берега моря и в считанные мгновения (я боялась, что мое человеческое сердце выскользнет из телесной оболочки и расколется, как хрусталь) достигли С***, наводящего на меня ужас С***. Я поняла, что в Равендале я находилась очень близко от С***, хотя казалось, что эти два места разделяют целые миры. Но это было не так. Совсем не так. Этот урок я обязательно запомню.

…Резкое падение вниз, трепетание крыльев, я выпускаю когти, чтобы опуститься на ветку, нет… на эту ветку, да, я уже сижу на ней, высоко над кустарником, где я когда-то пряталась. Но почему я здесь? Я никогда осознанно не желала увидеть С***, не хотела, чтобы мне его показывали. Аи contraire [108] , я бы предпочла никогда не видеть это место снова. Но я обозревала его со своей удобной позиции: оно было пустым, девочки исчезли. Я видела темную отметину, оставленную пламенем на подоконнике комнаты матери Марии, в которой танцевала Перонетта. Все кругом было разрушено… В этот миг я почувствовала притяжение земли, ощутила, как ворон соскользнул с ветки, пронесся через зелень сосен и взмыл в воздух. И именно тогда, поднимаясь все выше, я заметила , что вокруг разлетаются более мелкие птицы, смогла почуять страх грызунов там, далеко внизу, именно тогда мне была дарована милость увидеть во сне свое будущее, чего я и добивалась.

Но все, что я увидела глазами ворона… я не смогла истолковать. Не распознала в этом никакого смысла. Образы, только образы: вода, поднимающаяся вода, грозящая опасностью вода, переливающееся разнообразными оттенками синего цвета мелководье… Я видела старика (он был весь в крови), корабли, белый дом с остроконечной крышей и косоугольными стеклами окон, деревья с тонкими стволами, вершины которых колыхались, как рыбьи хвосты, на ласковом морском ветерке, и мужчины, бесчисленные безымянные мужчины, и одно женское лицо, и вновь, и вновь…

Большая птица кружилась, время от времени резко снижаясь. Мое сердце неподвижно покоилось в вышине, подобно камню на вершине утеса, который обязательно сорвется вниз. Вес ниже и ниже к стремительно приближающейся земле, полю, траве, высохшей под летним солнцем. Расправленные крылья выравниваются и замирают. А потом… атака, мех отделяется от кожи, как от удара ножом, кость трещит, и вот уже льется… Я очнулась ото сна. Какое радостное избавление! Но я лежала, распростершись на полу кареты лицом в покрытый ковром пол. На своем вороньем языке я ощущала вкус крови и мозгов.

Я ощупью вскарабкалась на скамью, сбоку от себя нашла прямоугольник ткани. Он был смочен смесью рома и яичного желтка (как предписывалось), и я вытерла им глаза.

Когда я наконец их открыла, то увидела луну, набросившую серебряную сеть на черную стремительную реку.

Все закончилось. Ткань, отброшенная мной в сторону, чиста — ни следа пасты. Закрыв глаза, я не увидела ничего, кроме темноты, полной абсолютной темноты. И все же я еще не вернулась по-настоящему, осознав, что хотя я могу видеть, ощущать запахи и слышать… Enfin [109] , хоть мои чувства и возвратились ко мне, определенные… жизненные функции не восстановились: я не дышала, сердце не билось. Тело мое было пустой оболочкой.

Смертельная неподвижность, состояние, близкое к смерти.

Оно исчезло только тогда, когда мой рот внезапно раскрылся, и я стала ловить им воздух, как человек, поднявшийся из водных глубин. Постепенно дыхание успокоилось, и я с облегчением почувствовала, что грудь поднимается и опускается в привычном ритме. А сердце… что ж, я слышала его стук, словно отдаленный звук шагов незнакомца из тьмы.

Когда мы на следующее утро медленно въехали по набережной в Нант, я была поражена зрелищем увиденного мною впервые в жизни города. Никогда не слышала такого гвалта! Несмотря на ранний час, по реке оживленно сновали торговые суда; их высокие мачты, казалось, царапали небо, баржи медленно тащились мимо своих более проворных собратьев. И над всем этим возвышались серые фасады прибрежных зданий. Их сводчатые окна и железные балконы напоминали глаза и рты неподвижных лиц с висящими над ними массивными бровями шиферных крыш.

Вскоре все уже глазели на наш экипаж, а некоторые мальчишки и мужчины, те, что похрабрее, осмеливались даже запрыгивать на подножку берлина и заглядывать внутрь. Я была в ужасе! Одни просили денег, другие предлагали за плату свои услуги, включая любовные. Мальчишка не старше шести-семи лет просунул в окно черные от сажи руки: на растопыренных ладонях не было больших пальцев. За его спиной я увидела мужчину, который, глупо улыбаясь, бежал за каретой: «Мой мальчик… как же ему такому, месье, прокормиться? Пожалуйста , месье…» И я великодушно уступила его мольбам, хотя и догадывалась, знала , что мальчик вовсе не родился калекой: он стал таким, когда его отец пустил в ход топор. Я едва не ударила этого человека, не забыла я и о чарах, которые Себастьяна когда-то очень давно наслала на пытавшегося шантажировать ее мужа. А теперь я поспешно отвернулась, почувствовав, что во мне происходит некая перемена… нарастает раздражение, — я с ужасом подумала, что могла бы совершить. Меня чуть не стошнило, когда эти маленькие грязные пальцы комкали мои банкноты. Потом мальчишка спрыгнул с подножки и исчез. Трясущимися руками я заперла дверь на задвижку и опустила шторы. Забарабанила в потолок: Мишель понял и погнал лошадей прочь с этого унылого, грязного места так быстро, как это позволяли узкие улочки.

Позднее одного взгляда на путеводитель, принадлежащий перу некоего месье Жоана, оказалось достаточно, чтобы подтвердить мои тогдашние впечатления. Именно близ Нанта в конце революции чудовищный Каррье и его приспешники казнили людей, топя их в Луаре. Они сковывали своих врагов цепями и пускали плыть по реке на плотах. Люди цеплялись за бревна, но тщетно: их отправляли на дно реки, а в небе над их головами горели фейерверки. Именно здесь обитал в своем замке маршал де Рец, казненный в пятнадцатом веке за соучастие в убийстве нескольких сотен детей, принесенных в жертву при совершении не поддающихся описанию обрядов и ритуалов. Да, вот такие истории происходили в этих местах. Я подумала: «Неужели и в других городах будет то же самое?» Следует попросить Мишеля по возможности избегать таких мест: ведь чем дальше мы будем продвигаться к морю, тем города, без сомнения, будут становиться хуже и хуже.

Когда мы отъехали от Нанта на достаточное расстояние, звуки города стихли, и я с облегчением откинулась на сиденье кареты. Решила поспать, но не смогла: сердце продолжало бешено стучать. Чтобы отвлечься, я вновь обратилась к «Книге» Себастьяны и под конец дня обнаружила еще один вид колдовства, который мне очень захотелось применить на практике, несмотря на пророчества страшного сна предыдущей ночи.

И вот, когда мы в конце дня наконец приближались к Анже, двигаясь на запад по широкой дороге (и река стала шире в этом месте), я взяла латунный колокольчик, лежавший без дела возле меня, и в первый раз вызвала призраков.