Чтение онлайн

Я отвернулась и посмотрела в окно.

Но он ее не ударил. Все, что он сделал, — это поднял ее, не выпуская из руки цепь, и положил голой на библиотечный стол — так, чтобы я и она, лежа голова к голове, заняли его во всю длину. Теперь я уже не могла видеть ее, хотя могла ощущать ее присутствие — слишком близко та находилась — и, разумеется, слышать ее вопли, пока Мадлен, заявив, что с нее довольно, не оторвала от розового платья лоскут и не сделала из него кляп, чтобы заткнуть монахине рот. Тогда я вновь услышала знакомое позвякивание, — должно быть, Асмодей приковывал сестру Клер цепями к столу; вероятно, он использовал те самые кандалы, которые прежде были на мне, но, может, и какие-то другие. Прикованная ими к столу, сестра Клер могла теперь лишь извиваться и перекатываться с боку на бок. Ее приглушенные кляпом взвизгивания и молитвы, проклятия и звяканье цепей… должно быть, она истощила терпение моих спасителей, ибо я услышала, как они совещаются, — мужчины засмеялись, когда Мадлен в первый раз упомянула о кошке, и в следующую минуту я поняла, что они посадили мою Малуэнду на грудь сестре Клер. Чтобы утихомирить. Так ведьмам клали на грудь тяжелый груз. Себастьяна лишь попросила киску не увлекаться и пользоваться когтями в меру.

— И только если понадобится, — добавила она.

Крики сестры Клер прекратились. Вернее сказать, сменились мольбами и новыми молитвами, произносимыми плаксивым, заискивающим голоском. Я могла точно определить, что она молится, даже несмотря на то, что кляп заглушал слова. Сам звук ее голоса был наполнен страхом. Но кошка есть кошка, и монахине пришлось лежать под ней смирно. Мне пришло в голову, не в обмороке ли она; я почти жалела ее. Почти.

— Ты готова? — спросил Асмодей.

— Почти, — отозвалась Себастьяна, продолжая чертыхаться себе под нос по поводу содержимого бархатного футляра, затем подошла ко мне очень близко и принесла извинения за то, что мне придется вновь обнажиться. Прежде чем я успела спросить зачем, рядом со мной появился священник и, словно тонкую кожицу, снял с меня голубой шелковый плащ, в который совсем недавно завернула меня Себастьяна. Теперь он бережно «развернул» меня, словно ниспосланный ему дар. Он пожирал меня глазами, исследуя горящим взглядом все мое тело. Восхищаясь мной.

— С ума сойти, — проговорил он, кладя ледяные руки свои на мои небольшие груди, отчего к ним опять прилила кровь. Он зажал набухшие соски между пальцами и потеребил их. — Так, только слегка, — сказал он Асмодею. — Посмотри сам. — Возможно, я начала привыкать к знакам внимания , которые мне оказывал священник, но что касается этого Асмодея… Тот подошел, встал позади кюре и принялся изучать меня, глядя поверх его плеча.

— Посмотри, — продолжил священник, проводя рукой по моему телу. — Ты когда-нибудь видел нечто подобное?

Но Асмодей не ответил; он прошелся взглядом по мне, причем начал с пяток и остановился, дойдя до глаз. Его глаза, темно-зеленые, как изумруды, были непроницаемы. Он не смеялся надо мной, но и не восторгался. Однако он явно ободрил меня, и я восприняла это как щедрый подарок. Тут я увидела, как Себастьяна передает ему что-то завернутое в черный бархат.

— Начинай, — распорядилась она.

И я вновь увидела, как при взгляде на лежащую позади меня сестру Клер новая вспышка гнева исказила черты его лица и кровь прилила к щекам. Он перешел на другое место, и я более не могла его видеть.

— Скорей , — призывала Мадлен. — Девицы уже собрались в большой зале; они ждут, когда к ним спустится сестра Клер.

Она также добавила, что только что прибыли несколько членов муниципалитета и кое-кто из селян.

— Ну что ж, — сказал Асмодей, — боюсь, им придется подождать, ибо глава монастыря, как они ее называют, немножечко, э-э-э… отвлеклась. — Он был занят тем, что дразнил сестру Клер и мучил ее; судя по смеху отца Луи, тот тоже принимал участие в этой забаве.

— Лучше расскажите мне, — потребовала Себастьяна, все еще занятая тем, что прежде было завернуто в бархат, — все ли прошло, как мы задумали, в келье этой монахини? — Я сначала подумала, что она обращается к Асмодею, но ответила ей Мадлен.

— Да, да , — подтвердила девушка-призрак. — Все как задумано . — И принялась рассказывать, как она предстала перед сестрой Клер в ее келье, приняв обличье «той, другой» (лишь много позднее мне стало известно, что имелась в виду Перонетта), и как она принялась удовлетворять ее потаенные желания. Дала ей то, о чем та столь долго мечтала и чего столь долго была лишена. Превратила в насмешку и ее похоть, и ее воздержание. Затем, улыбнувшись, Мадлен рассказала, как в самый разгар сладострастия приняла свой обычный облик и оросила кровью разгоряченную монахиню. — О, это нужно было видеть , — поведала мне Мадлен.

По-видимому, Асмодей явился в келью, как раз когда сестра Клер отведала крови потустороннего существа и начала кричать; как и было задумано, он закрыл монахине рот ладонью, другой рукой обездвижил ее и тем самым дал уйти своей сообщнице, которая возвратилась в библиотеку — ко мне и к отцу Луи. (Тут она опять назвала меня ведьмой, сказав: «К нашей ведьме и к отцу Луи».) Так что не всю ночь она укрывалась среди теней. Она проделала с сестрой Клер то же, что Луи проделал со мной, но если тот имел целью своей просветить меня и тем вымостить мне путь к знанию и надежде, Мадлен должна была устрашать и мучить… Я терялась в догадках, чем она могла заниматься с сестрой Клер; мне и теперь трудно себе это представить.

— А как дела у тебя, Асмо? — поинтересовалась Себастьяна. — Я немного тревожусь, ведь прошло немало времени с тех пор, как ты…

— Да, — согласился с ней великан. — Я давно этим не занимался. Это ты верно подметила. — Тут они обменялись улыбками. — И вообще я никогда не был искусен в твоем ремесле. Это не по моей части.

— И это еще мягко сказано, — согласилась с ним Себастьяна.

— К тому же сделать голема — это… — тут Асмодей замялся, — c'est difficile. [45] И заклинания состоят из очень уж инфернальных словечек…

— Инфернальных, это точно, — подхватил отец Луи.

Асмодей продолжил:

— Сперва я несколько запинался, но потом ничего, получилось. И очень даже хорошо, честное слово.

— Чудесно, — отозвалась Себастьяна. И тут я увидела, как она перебирает серебряные иголки (их у нее оказалась целая коллекция), похожие, должно быть, на те, которыми давным-давно протыкали отца Луи в его каморке на чердаке. Заметив их, я ничего не сказала. Тогда заговорила Себастьяна. — Слепить двойника из глины и запекшейся крови не самое трудное, — пояснила она. — Вдохнуть в него душу, оживить — вот в чем задача.

— Но у голема нет души, так что его трудно назвать живым, — заспорил Асмодей. — Тут речь идет скорей о чем-то вроде чучела, которое вешают или сжигают вместо преступника.

— Ну да, конечно, — Себастьяне явно не хотелось далее спорить, — различия совсем небольшие… — Она оторвала взгляд от игл, которые теперь держала веером, и спросила у Асмодея почти мечтательным тоном: — Ты помнишь прежний Париж, накануне рождественского мятежа, когда мы…

— Умоляю вас , — простонала Мадлен. — У нас в запасе нет вечности!

—  Конечно нет, дорогая, — откликнулась Себастьяна, вернувшись из прошлого. — Но у тебя она будет, если ты продолжишь отвлекать меня и ничего не получится.

— Молчу!

Себастьяна, проигнорировав ее краткий ответ, вновь обратилась к Асмодею и, словно подводя итог, спросила:

— Так наверху все прошло хорошо?

— Как по нотам, — сообщил великан. — Двойник монахини теперь лежит наверху в ее келье на соломенном тюфяке. Мертвец мертвецом; во всяком случае, так подумают те, кто его обнаружит. То есть обнаружит ее . — И он быстро поведал о том, какое удовольствие испытал, вонзая кинжал в голема на глазах у сестры Клер. — Когда клинок насквозь протыкал фальшивую монахиню, я мог думать только об этой . — Должно быть, сказав это, он каким-то образом вновь причинил сестре Клер боль, ибо та издала приглушенный крик. Отец Луи решил, видимо, помочь своему товарищу, и крик перешел в жуткий стон, под который оба весело рассмеялись.