Чтение онлайн

Констрикторы предпочитали душить людей, а этот чудак был для этого слишком странным.

Так он и шел, сам не зная куда.

Люди шарахались от него, принимая за констриктора.

Констрикторы обходили его стороной, принимая совсем уж неведомо за кого. Ну а диких животных, как уже было сказано, в лесах не водилось. Так он и шел, так он и шел…

Ваза медленно плыла над многолетним слоем хвои, над трилистниками кислицы, над мелким, выжженным солнцем черничником. На нее смотрела пара влюбленных глаз.

Больше эти глаза не умели видеть ничего, и потому в них поблескивал счастливый огонь… вне общей беды, вне времени, вне жизни.

Пожар возник незаметно, и даже когда его языки начали подниматься над домами, ни на одной из пожарных станций не прозвучал сигнал тревоги. Где-то констриктор придушил хлопотавшую у плиты хозяйку, кто-то оставил без присмотра включенный утюг, падали на ковры тлеющие сигареты, высыпались искры из каминов, подпорченных во время сражений… Над всем этим плыл ставший невидимым газ, и под его дыханием крошечные язычки пламени набирали силу, мельчайшие искорки превращались в маленькие костры, которые тянулись друг к другу, сливались и с новым порывом белесоватого ветра расцветали все пышнее, обрушиваясь на стены домов и на все, что могло послужить огню пищей.

Пылали пригородные заборы. С надрывным гудением огненные вихри выплясывали дикий танец над химическим заводом. Их обрывки сыпались на неловко подставившиеся огню крыши, а те, в свою очередь, вспыхивали, разнося пламя по всему пригороду, добираясь до первых многоэтажек и протягивая алые и рыжеватые щупальца в сторону центра.

Да, бедствия — компанейские товарищи!

— Пить… — Голосок Макса был слабым и еле слышным, и в первый момент Анне и Альбине показалось, что им это померещилось.

Они переглянулись и, не сговариваясь, посмотрели на задремавшего у стола Тихого. В комнате стало так тихо, что слышалось тиканье часов в соседнем помещении.

— Пить…

Бледные тонкие губы ребенка шевельнулись и снова сжались.

— Ты… слышала? — дрогнувшим голосом спросила Анна и неожиданно крепко схватила девушку за руку.

— Да! — чуть слышно выдохнула та.

Тихий вздохнул во сне и заворочался.

— Он… он… — Анна провела рукой по горлу, словно стараясь раздавить образовавшийся в нем комок, вторая рука вцепилась в рукав Альбины.

— Да, он приходит в себя, — шепотом, будто опасаясь спугнуть чудо, подтвердила девушка. Ее лицо осветила нежная улыбка, взгляд стал ласковым. — Вы победили, Анна!

— Он… — снова начала и замолчала Анна, разворачиваясь к Альбине и со слезами бросаясь ей на грудь. Громкие рыдания огласили комнату, заставив Тихого приоткрыть глаза.

— Что случилось? — вскочил он с места, жмурясь от света лампы.

— Он… — всхлипнула Анна в очередной раз.

— Мальчик очнулся, — пояснила Альбина, не зная, как высвободиться из объятий потрясенной женщины.

— Уф! — шумно выдохнул Тихий. — Ну вы меня и напугали… Я уж думал, что-то стряслось…

— Пить…

— И дайте человеку воды, истерички!

Поскольку «истерички» продолжали обниматься, Тихий подошел к столу, взял с него стакан и направился к кровати.

— А ему можно? — поинтересовалась Альбина.

Анна кивнула.

Мальчик сделал несколько неуверенных глотков и закашлялся, прежде чем кто-то успел произнести хотя бы слово. Тихий сорвал веревки, удерживавшие руки Макса, и помог ему приподняться, шепча что-то неразборчивое, но ласковое, — почти так же он утешал Альбину, когда та умирала от страха на крыше.

— Здесь что-то происходит? — высунулось из-за двери лицо в марлевой повязке. — Вам нужна помощь?

— Он пришел в себя, — объявила Альбина, поглаживая все еще рыдающую Анну по голове, как мать гладит ребенка. — Он выздоравливает!

Ее удивляло, что эта женщина, казавшаяся такой суровой и сильной, вдруг сорвалась, но еще больше Альбина удивилась бы, узнав, что именно такое состояние — неуверенное, со слезами наготове — было для ее новой знакомой одним из самых привычных. Анна не знала, откуда у нее взялись силы до сих пор держаться.

— Вы хотите сказать, что… — Лица под повязкой не было видно, но округлившиеся глаза были достаточно красноречивыми.

— Да. Наши замечательные медики одержали победу! — продолжая держать стакан у губ больного, торжественно провозгласил Тихий.

— Господа, — торжественно провозгласила «маска», — об этом должны знать все!

Голова скрылась за дверью.

— Зачем? — уже более сдержанно спросила Анна, вытирая слезы рукавом.

— Вы — добрая волшебница, — подмигнул ей Тихий. — Пока в мире есть такие чудотворцы, не все потеряно! А теперь кто-то из нас должен пойти и доложить обо всем высокому начальству. Ала, может, вы? Вас по блату примут вне очереди…

— Какой еще блат! — отмахнулась Альбина, не замечая скрытой насмешки.

…Он заметил лавину слишком поздно. По обе стороны простирался белый лед, а сверху уже катился каменно-снежный поток, и от него нельзя было ни уклониться, ни укрыться, ни сбежать, и прямо в глаза светило солнце — убийственно яркое, способное в считаные секунды выжечь сетчатку, усиленное выглядывающей из-под снега ледяной поверхностью.

Он уже был готов закричать, рвануться, но первое же движение вернуло его назад в кабинет. Прямо в глаза надсадно и жестко бил свет лампы, лишившейся абажура во время перестановок и строительных работ.

«Нет, так дальше нельзя, — думал Рудольф, глотая воду из тонкостенного, с нарисованной сбоку рябиной стакана. — Мне нужен хотя бы короткий отдых, иначе…»

Что «иначе», он и сам не знал.

«Ну хорошо, — мысленно продолжал Рудольф, что помешало ему тотчас же снова заснуть, — эвакуация уже разрешена. Одной проблемой меньше. Собственно, можно считать, что я уже выполнил свой долг — сохранил укрепление до ее начала. Разве я планировал что-то большее? Остается отрегулировать порядок отъезда. Первая машина — дети. Это тоже бесспорно…»

Свет лампы бил в лицо. Рудольф зажмурился, и снова ему в глаза заглянуло жестокое солнце, рассыпаясь бликами по ледяным пятнам, а к шуму лавины примешались какие-то голоса: «Этот придурок нам не нужен, зачем его предупреждать? Пусть выкручивается как хочет. Да и в случае массовых беспорядков он пригодится: люди, если придут в мэрию, обнаружат там козла отпущения…»

Голос принадлежал его непосредственному начальнику. «Козлом» и «придурком», судя по контексту, был сам Рудольф.

Это его специально бросили в зараженном городе, чтобы продемонстрировать населению, что не все представители власти сбежали. Это к нему все стоящие рангом выше относились как к недоразумению, случайному в их круге человеку — только сейчас, перед катящейся с гор лавиной Рудольф понял это достаточно четко. Ему вспомнились и другие приметы особого отношения к своей особе. «М-да, звучит: особого — к особе…»