Чтение онлайн

Кстати, Вальрик, несмотря на праведное негодование, тоже оставался на месте. Очень странно и даже, я бы сказала, подозрительно, ну да видно у Рубеуса свои методы воспитания.

В общем, устроившись под развесистым деревом — хоть какая-то защита от дождя, мы ждали. Снова ждали, и снова ожидание тяготило, возрождая в душе былые страхи.

А если засада? Если в лагере больше людей, чем предполагал Селим? Если там, на берегу Чаруши, в данный момент времени убивают наших…

— Там ведь люди? — вдруг спросил Фома.

— Где?

— Ну там, возле костра.

— Наверное, люди. Если Селим не ошибся и это действительно всего лишь пастухи. Тангры не пасут лошадей.

— А что они делают?

— Командуют. Руководят. Принимают решения. Воюют.

— А люди? — Как обычно, любопытство взяло верх над страхом, и мальчишка пересел ближе, чтобы удобнее было доставать меня вопросами. Вымокший до нитки, он походил на заморенного воробья, только глаза горели жаждой знаний. Ну, это образно.

— Люди… лошадей пасут. Возделывают землю. Строят.

— Служат едой, — добавил Вальрик.

— Не без этого. Им тоже нужна человеческая кровь. Факт, безусловно, неприятный, но…

— Брат Рубеус сказал, что, таких как вы нужно выжигать железом, что если уничтожить всех до единого, то люди станут свободны. Что вы — существуете за наш счет, а взамен ничего не даете. — В словах княжича звучала полная и абсолютная уверенность в правоте старшего товарища. Конечно, куда мне до Меченого, я всего-навсего тварь ночная, враг рода человеческого, воплощенный ужас и далее по списку. Нет, можно было бы долго рассказывать о той роли в возрождении человечества, которую сыграли да-ори, но зачем? Во-первых, Вальрик все равно не поверит, он твердолобый, в папочку. А во-вторых, время для беседы не самое подходящее. Что-то они долго возятся… Нет, не умею я ждать, лучше бы с ними пошла, а то сиди тут в компании двух человеческих детенышей и мокни под дождем, ни шелохнуться, ни согреться. Фома дрожал всем телом и, видать для того, чтобы отвлечься, снова спросил.

— Их убьют, да? Ну, тех людей, которые табун сторожат?

— Скорее всего.

— Почему?

Только мальчишка, свято уверенный в том, что добро непременно победит, способен задать настолько идиотский вопрос.

— Они враги. — Вальрик, позабыв про гордость, придвинулся вплотную к Фоме. — Если мы не убьем их, они убьют нас.

Все равно непонятно. Фома хорошо понимал и про врагов, и про то, что проявлять милосердие к неприятелю глупо. Но ведь там не солдаты, а простые пастухи, крестьяне, которые не виноваты, что их господину вздумалось пойти войной на Южное княжество. Убивать таких грешно. Но отчего-то предложение Фомы тихо пройти мимо вызвало лишь усмешки и снисходительное замечание Морли:

— Они ж не столпы пограничные, чтоб молча стоять, вдруг заметят, тревогу подымут. Да и лошади нам нужны.

Лошади… вот, значит, какова цена жизни человеческой. Думать об этом было грустно, не думать — зябко. Мокрая одежда липла к телу, отчего становилось только холоднее. Фома с тоской вспоминал пещеру, вот где было тепло, сухо и хорошо. Костер, опять же, можно было разложить, а тут… ну отчего было бы ни остаться? Сидели в тепле и сытости, Селим сам говорил, что отыскать вход почти невозможно…

Больше, чем о покинутой пещере, Фома тосковал лишь о своей келье. Страшно подумать, что когда-то она ему казалась тесной и неуютной. Да за одно стеганое одеяло Фома готов был совершить любой подвиг: хоть великий пост в сто дней выдержать, как святой Януарий, хоть на коленях по всем улицам Святого города проползти, как святой Агдам, хоть… да что угодно. А ведь кроме одеяла в келье была еще свеча, запасная сутана и набитая опилками подушка… И горячая похлебка, по праздникам приправленная ромом.

При воспоминании о похлебке в животе громко забурчало. Вампирша вздрогнула и понимающе улыбнулась:

— Проголодался?

Фома кивнул. Конечно, проголодался, который день кряду одни сухари грыз, да и то не вволю, не досыта, а только, чтобы ноги не протянуть. Интересно, а ей каково? Фома не видел, чтобы она ела. Правда, святой Януарий утверждал, будто твари ночные человеческой пищи не приемлют, и более того, хлеб для них — почти что яд, ибо в зерне — благословение Божие. А питаются они только кровью человеческой, и коль случится так, что вампир долго крови не пьет, то он слабеет неимоверно и даже умереть способен, буде как человек от голода. И как люди же, от голода долгого умирающие, вампиры без крови человеческой разум теряют и тогда нападают на всякого, лишь бы жажду утолить.

Интересно, а как проявляется безумие? И как угадать момент, когда тварь станет опасной? А князь? Справится ли он?

Говоря по правде, князь не вызывал у Фомы доверия. Несерьезный он, молодой, да к тому же задиристый слишком, князю надлежит степенным быть, повелевать со строгостью в голосе, и с тварями всякими бесед не вести.

В книге он напишет, что "не всяк человек способен правителем быть. Бремя сие тяжкое есть. Господь князей да владык властью великою наделяет, оттого Святой отец на страже воли Божьей стоит, чтобы не вручить власть над стадом Божиим недостойному, чтоб оберечь от власти человека слабого и спасти его от искушения и многих поступков непотребных. Князь Вальрик юн и слаб, и страдает душа князя от власти непомерной, а разум с искушениями справиться не способен. И в замке отцовском слыл князь подменышем, ибо другие сыновья Володара силой да храбростью отличалися, и разумностью превеликой…"

Хотя, насчет разумности, это преувеличение. Фома вспомнил квадратные тупые рожи старших братьев князя — разума в них было не больше, чем в волах, которых в плуги впрягают. А один из слуг, который очень любил поговорить и не любил князя, поведал про рабыню же из дальних краев, которая очаровала князя, и родила ему сына, да только родив, подменила настоящего княжича на другого младенца, хилого и болезного. Дескать, Володара полонянка ненавидела и хотела отомстить то ли за честь поруганную, то ли за крутой князев характер, то ли еще за что…

Дождь усилился, и Фома совершенно пал духом. Теперь они точно потеряются, да и как не потеряться, если из-за дождя в двух шагах ничего не видать.

— Все. Готово. — Человек, вынырнувший из мокрой пелены, плюхнулся на траву. Фома не узнал пришедшего ни по голосу, ни по фигуре, слишком все вокруг размыто, слишком ненадежно.

— Остальные? — Спросила вампирша, поднимаясь.

— Там. — Человек махнул в мокрую темноту. — Вас ждут.

— Сколько было?

— Семеро. Шестерых сразу положили, а седьмой сбежать хотел, да только от брата Рубеуса не убежишь. — Наконец Фома разглядел пришедшего, Селим. Ну да, а кто еще станет говорить об убийстве невинных с такой непотребной веселостью.

— Брат Рубеус, он точно и не человек вовсе, движется быстрее рыси лесной, а с мечом управляется так, что любо дорого глядеть! — Селима распирало от восторга, и не понятно было, чему он больше радуется: тому, что удалось положить табунщиков до того, как те тревогу подняли, или тому, что брат Рубеус показал себя умелым воином. Фоме было тошно, все эти разговоры об убийствах вгоняли в тоску.

— Сейчас на лошадок, речку перейдем и пускай нас на том берегу ищут!

— Лучше пускай не ищут, — пробурчала вампирша. И Фома мысленно с ней согласился, а еще на всякий случай прочел молитву во упокой души, пусть Господь видит, что Фома не одобряет это кровопролитие.