Чтение онлайн

Во-вторых, следовало изучить вопрос о грешности печати как таковой. Дня три уговаривали Макария не отменять благословения. Наконец, Смирной нашелся сказать, что вот ты, святой отче, прикладываешь митрополичью печать к своим грамотам, и ничего? Не грешно?

В-третьих, последовал строгий запрет на печатные работы в праздники и любые (!) посты. То есть, в среду, пятницу, воскресенье, во все многочисленные «именинные» дни следовало отдыхать. Смирной велел в запретное время заниматься набором. Это как бы не сама печать, не так ли? Это всего лишь игра в кубики?

— И последнее, — Макарий явно вспоминал чужие наставления, — окончательное решение о дозволенности печати вынесет церковный Собор осенью этого года. До той поры можно печатать на пробу, ежевечерне замаливая возможный грех.

Аминь. Точка.

Параллельно с благословенной возней шла дрессировка «умельцев».

Трезвые, умытые, запуганные мастера подписали «проклятые грамоты». То есть, каждый из них собственноручно — под диктовку толстого Прошки — пожелал себе адских мук, язв по всему телу, коросты, падучки, трясучки и всего иного-хорошего, если будет «дело в небрежении делати».

Еще была взята устная клятва не пить.

Еще был сдан экзамен устного чтения.

На этом подготовка закончилась.

Ранним утром 19 апреля Василий Никифоров принял из рук Ивана Федорова маленький свинцовый квадратик с главной нашей буквой и вставил ее в наборную рамку заглавной страницы. На первый раз — вверх ногами. Дело сдвинулось с мертвой точки.

Вечером Смирной, Глухов и Заливной сообщили царю, что мастера ведут набор страниц пробной книги. По мере обучения их можно будет подпустить к серьезной работе. Было бы что печатать!

В тот вечер еще никто не знал, что «учеба» продлится целый год без двух недель!

Пока мастера набивали рамку первой страницы, Федор Смирной занимался любимым делом, — рылся в бумагах.

В сундуке с острожными документами среди прочего нашелся весьма любопытный лист — перечень печатных книг, изданных за последние годы в Европе, в основном — в Германии.

Не то, чтобы святые отцы интересовались новинками с целью расширения кругозора, но им нужно было подпитывать церковную науку, а для этого любые источники годились. К тому же список изданий помогал фиксировать отъявленную ересь, чтобы выездные православные не вляпались в дрянь и не завезли заразу на святую Русь. Так что, лист из сундука был весь исчеркан крестами — отметками о неблагонадежности.

Среди помеченных книг Федя обнаружил любопытную вещицу: под 1539 годом значилось латинское Базельское издание «Толкователя личных и общественных снов Артемидоруса Далдианского».

«Очень бы нам пригодилось толкование наших кошмаров, — подумал Смирной, — особенно общественных».

Летом 1564 года, разбирая книжные завалы, Смирной обнаружил греческий том с заковыристым названием «Онейрокритика». Полистал, заметил имя автора — Артемидор — и понял: это то самое толкование и есть. Только греческий оригинал был рукописным и относился ко второму веку от Рождества. Федя забрал книжку с собой и стал читать ее на ночь.

Однажды утром сидели у царя. Иван был растрепан, жалок, вопросы задавал дурацкие, на ответы реагировал невпопад. Оказалось, он переживает ночной кошмар. Только горьковатая рябиновая настойка с кусочками льда в хрустальной венецианской чаше вернула ему способность общения. Вот что он рассказал, и вот что ему привиделось.

Снилось Ивану, будто он — судья и сидит на троне из неоструганных досок. Трон установлен на бревенчатом помосте, на вершине холма. Со всех сторон по склону к Ивану поднимаются люди, но просто так никто подняться не может. Все время идет снег или дождь, трава и глина на склоне скользкие. Люди падают, некоторые, кто побогаче, очень нервничают, что одежду запачкали.

Тогда Иван посылает вниз своего раба, вот хоть тебя, Федька или тебя, Григорий — лица было не разобрать. Раб объясняет остолопам, чтоб не лезли напролом, а строили дороги. И вот одни начинают рыть земляные ступени, другие мостят их плоским камнем, третьи делают деревянные лестницы. И вся толпа медленно приближается к Ивану, а ему от этого беспокойно.

Тут случается чудо. У подножия холма появляется стайка детей. Эти неразумные тоже хотят на суд, но не судиться, а просто так — поглазеть. Они притаскивают длинную веревку, подсаживают друг друга, вбивают в холм осиновые колья, — Иван почему-то уверен, что именно осиновые, — вяжут к кольям веревку, и, держась за нее, первыми достигают вершины. Дети окружают Ивана и стоят, разинув рты. Ивану от их присутствия становится очень хорошо и спокойно.

Тем временем прочий народ начинает прибывать на суд по своим лестницам. О чем их тяжбы, Иван не помнит, но решает дела честно и быстро. Денег за судейство не берет.

Солнце уходит за спину Ивана, он собирает листы с приговорами и заходит за трон. А там — тоже глинистый склон, и ведет он дальше наверх. Склон скользкий, но не от дождя и снега, а от крови. Иван хочет строить свою лестницу, но нет у него ни камня, ни досок, ни веревки. Одни кости кругом. Тогда Иван мостит лестницу из костей и поднимается к окончательной вершине. А там сидит настоящий, верховный Царь. Он тоже судит, но не простых сутяг, а царей. Иван подает ему свои листы, Царь читает, кивает довольно или гневно. Но в среднем получается неплохо, и Царь отпускает Ивана.

Иван собирается вниз, а лестницы-то нету! Истлели кости!

«Это ж сколько времени прошло?», — спрашивает Иван у Царя.

«Почем я знаю, — огрызается Царь, — главное, что нету его, все кончилось. Разбазарили вы время со своими судами да царствами!».

Царь задумывается, пускает изо рта дымчатые облака, потом успокаивается:

«А мне-то что? Буду царствовать без времени, мне срока не назначали».

«А мы?»

«А вы — как хотите!».

Ивана толкают, он скользит по склону и больно расшибается при падении. Как оказалось — о дощатый пол у кровати.

Все замерли. Иван заново просматривал ночные картины, остальные помалкивали в винные плошки.

Только Федя Смирной елозил на лавке и рябиновку не пил. Царь заметил это дело. Он уже знал: если Федька нервничает, значит, имеет что-то сказать тайное.

Иван разослал людей по службам. Заливного — в приказ, считать дворцовые расходы; Скуратова — в конюшни, проверить ковку лошадей; Сомова — на псарню, без задания.

— Ну?! — спросил царь, когда люди ушли.

— Я видел этот сон, — сказал Смирной и поправился, — в книжке.

— Ну, и что там? К чему? Чем кончилось? Что за книга?

— Греческий толковник, в библиотеке твоей бабушки сыскался.

— Тащи сюда! Читать буду.

— Он по-гречески, Иван Васильевич…

— А! Ну, отдай в перевод.

— Неполезно получится. У нас с греческого только попы могут, а им эллинскую книгу переводить тошно. Будут на тебя кукситься, разгласят, что царь у нас…

— Тогда ты читать будешь, — перебил Иван.

— Книга велика, нам ее вслух долго тянуть придется.

— А мы не всю потянем, а по снам пойдем. Давай вчерашний сон разбирать. Приходи вечером, на сон грядущий, — Иван улыбнулся, — будем вышибать клин клином. Чтоб снова страшный Царь не приснился.