Чтение онлайн

Все, что сказал Волчок, было ложью до последнего слова. Но концовка с выведением из таинственных списков на фоне группового сожжения бесов подействовала безошибочно.

Утром Худого допрашивали без пытки. Уже не пытали вообще никого. Филимонов лениво ворочал языком, почти не брал в руки пера, а Смирной и Заливной по очереди подходили к Ермилычу и перебрасывались душераздирающими новостями «с воли». Что на Болоте строят сруб на тысячу душ, но бесов следует набрать по Евангелию — «легион». Так не знаешь ли, Ермилыч, сколько их, чертей в этот легион влазит? Чтоб нам не перебрать и в нехватке не остаться.

Филимонов пожимал плечами, а Смирной вспоминал вслух, что вроде бы, в легионе тыщ пять-семь народу, но уж никак не меньше шести. Легион состоит из десяти когорт по 400–600 человек, то есть, бесов. В человеческой когорте — по 5–6 центурий. А уж в бесовской — один Бог… — то есть, черт знает!

— Так что, пожалуй, не переберем!

И Смирной убегал.

Худой терял мысль, сбивался с ответов. Казалось, следователь и сам забывает, чего спрашивал. Беседа получалась путанная. Но Худой начал рассказывать. У порога вечности, когда Страшный Суд чувствовался селезенкой, а обычного никто не обещал, геройствовать в пользу епархии не хотелось.

В итоге Филимонов узнал, что Крестовое братство ходило на татар не воевать, а сговариваться. По старо-русскому обычаю волки звали шакалов на помощь при внутренних делах. В тот раз, три года назад, по левому берегу Волги дошли до лесных поселений под Казанью. Там уже 10 лет скрываются боевые отряды татар, не склонившихся под московской плетью.

Худой участвовал в переговорах с татарскими вождями с благословения Никандра. Тогда они готовы были идти на Москву по первому зову. Подтверждают готовность биться и сейчас. По последней договоренности должны собраться к слиянию Нерли и Клязьмы на Веру, Надежду, Любовь и мать их Софию. То есть числа 17 сентября.

Прохор и Федя сидели во дворце и рассуждали о делах.

В результате пыточных драм и комедий прорисовалась такая картина. Не позже, чем на Покров Богородицы Крестовое братство планирует решительное наступление. Возможно, отцов спугнул случай с Варлаамом Коломенским, возможно, они утратили надежду управлять царем Иваном, или просто устали играть в тайное общество. Годы-то идут? Править охота?

Сейчас наличные силы подтягиваются к слиянию Клязьмы и Нерли. Оттуда — не более двух недель пешего марша до Москвы. Почему собираются у реки? Обычное дело. Есть конница — нужен водопой. Есть обозы и тылы — нужна водная дорога.

— Я боюсь, не двинутся ли раньше? — заметно волновался Прохор. При любой новой власти он, естественно, терял свое теплое местечко в Кремле.

— Нет, Проша. Срок точный. Его изменить нельзя. Смотри сам. На что рассчитывает Никандр? На свои несколько сотен всадников? На ватагу татар? На то, что главное русское войско в Ливонии? Что Москва градской стражей и Стременным полком не отобьется? Нет, брат. Дело не в возможностях Москвы, а в желании! На это желание-нежелание надеются черные.

— Главная сила переворота у нас всегда одна — дурь народная. Дурь эта созреет с урожаем. Давай представим себе картину. Сейчас идет уборка хлеба. Потом пойдут овощи-фрукты. Потом начнется заготовка рыбы-мяса на зиму. Весь сентябрь в хозяйствах будут варить, парить, солить. От Рождества Богородицы до Покрова народ делает последний рывок хозяйственных работ. С Покрова начинается первый отдых. Крепко выпивают, закусывают, подъедают порченный запас. На Покров самый случай крикнуть караул. А до Покрова, хоть насмерть искричись, — все будет «глас вопиющего в пустыне». А уж в пьяный праздник мутить легко. За Покров тоже тянуть нельзя — начнутся холода, могут и реки встать.

— Нет, — закончил Федя, — ударят на Покров.

— А могут они вообще чего-то добиться?

— Отчего нет? Могут. У нас можно и втроем власть переменить. Долго ли поднять смуту, убить нескольких высших? Низшие сами прибегут поклониться. У братства в запасе есть татары. Неизвестно, как они их будут использовать. Я думаю, для отвлекающего удара. Татары пойдут с одной стороны, а черные братья укусят с тыла. Скорее всего, нападут прямо отсюда — из кремлевских монастырей.

— Так надо ж их хватать!

— Кого? Всех монахов не перехватаешь. Сидят себе на водичке с сухариком, молятся во здравие государя, а ножички запасены отдельно, в тайных местах. Нет, не упредить!

— Давай царю доложим!

— Уже доложено.

— Ну и что он?

— Думает.

У Грозного в эти дни августа 1564 года дума происходила почти непрерывно. Номинальная, боярская Дума заседала, как обычно, с обеда до ужина — с двух часов до шести. Здесь решались в основном вопросы внутренней сытости. А дума негласная, «молодая» работала во все времена дня и ночи. Царь от страха и напряжения потерял сон, сбился с распорядка, спал днем, работал ночью. У него сидели то Скуратов с Басмановым, то Смирной с Заливным, то Сомов с корзинкой щенков.

Никто не мог дать отчетливого совета, никто не знал, что делать дальше. Все чувствовали близость взрыва, каждый был назначен жертвой, но в гибельном спокойствии наблюдал бег времени.

Царь Иван отчаянно метался по дворцу, грубил людям, избегал духовника и бояр.

Однажды он столкнулся в переходе со Смирным и повел его к себе.

Федя видел, что Иван не знает, что спросить. Установилась длинная тишина. Казалось, еще чуть-чуть, и Иван заплачет. Или зарубит Федьку персидской саблей. Вон она — на ковре висит.

— А книга-то собрана, государь, — понес Федя свою излюбленную ерунду. Иван зло и ошеломленно выкатил на него синие глаза.

— Бумаги набралось уже телег на шесть, — как ни в чем не бывало, молол чудак-подьячий, — но это в рукописях, кривым почерком. А в печати после отсева может получиться томов десять-двенадцать полного размера.

Иван упал в кресло, дернул на груди ворот рубашки.

— Ты скажи мне, холоп, есть в твоих книгах средство против Москвы?

Губы Ивана тряслись, и Федя понял, что на «холопа» обижаться не стоит, а слово «Москва» означает опасность вообще, а не любимый наш город с его прекрасными площадями, улицами и храмами.

В этот миг полагалось Смирному почуять смертельную опасность не от всеобщей «москвы», а от конкретного, вот этого царя. И нужно было ему упасть в ножки, завизжать сомовским щенком о милости, о немощи своей, да так и остаться у ног властелина в бедах его и невзгодах.

Но Федька не зря числился у бояр дураком. Он и сейчас смотрел на больного государя открыто, спокойно, дружелюбно. Открывался воспаленному взгляду монарха без внешних проявлений ужаса. Не зря говорят, что сумасшедшие не чувствуют боли.