Чтение онлайн

На самом деле она никогда не просила чего-то редкого или дорогого — почему бы ее не порадовать? Завидев наконец подарки, Аллегра приходила в дикий восторг.

Она любила сюрпризы и, разорвав обертку, визжала от счастья, что бы ни было внутри. «Это мне? — спрашивала она, словно не могла поверить. — И это мне?»

Каждый год ей давали некоторую сумму на подарки другим, и Аллегра тратила ее разумно, однако денег все равно никогда не хватало. Поэтому она стала добавлять свои поделки — рисунки для братьев, сшитые из картинок книжечки для родителей и Джослин, Пепельницы и игрушки. Камешки и сосновые шишки в блестках. Обложки и календари. Аллегра взрослела, и самодельные подарки вытесняли покупные. Художественного дара — она подчеркивала — у нее не было. Просто способности. Отец научил ее обращаться с электроинструментами, и в старших классах она выбрала не кулинарию, а ремесло. К тому времени Аллегра моделировала мебель и украшения. Тогда она и сделала стеклянный кофейный столик, куда Джослин только что поставила сумочку, — по всем меркам вполне приличный.

Теперь она продавала свои поделки в магазинах, через Интернет и на ремесленных ярмарках. В последнее время Аллегра выискивала на блошиных рынках сломанную бижутерию, треснувшие бусины и разбитые камеи, дробила их, а из полученных осколков делала мозаику, вроде рыбьей чешуи. Сильвия носила новый браслет — изящную цепочку из непарных сережек. Выглядело гораздо симпатичнее, чем может показаться, и подтверждало, что сердце у Аллегры чуткое — как всегда. Весь прошлый сочельник она вместе с рождественским хором обходила больницы и дома престарелых в Сан-Франциско, пела гимны вторым сопрано. У Сильвии над камином стояла ее фотография — в фиолетовой мантии и с горящей свечой. Серебряную рамку Аллегра сделала сама. Мадонна с пылающими щеками, глаза как зеркала.

— Второстепенные персонажи у Остен превосходные, — заметил Григг. — Не хуже, чем у Диккенса.

Сильвия была рада, что Григг разговорился. Возразить она не посмела бы, да и что тут возразишь? Некоторых авторов она старалась не упоминать наравне с Остен, но Диккенс в свое время писал очень хорошие книги. «Дэвид Копперфилд», например.

— Кстати, о Диккенсе, — сказал Григг (нет, сколько можно о Диккенсе!), — я задумался, кто из современных писателей уделяет столько внимания второстепенным персонажам, и понял, что это типичный прием в комедийных сериалах. Легко представить, как сегодня Остен написала бы «Элинор-шоу»: Элинор — моральная опора, а остальные то и дело заваливаются в ее нью-йоркскую квартиру со своими заморочками.

Сильвии такое представить было трудно. Искать у Остен сказочные мотивы — пожалуйста; Сильвия и сама это делала. «Гордость и предубеждение» — «Красавица и чудовище», «Доводы рассудка» — «Золушка» и т.д. и т.п. Можно даже утверждать, что там, где блистает Остен, Диккенс тоже неплох. Но «Элинор-шоу»! Ну уж нет. Зачем такие ресницы достались мужчине, который смотрит комедийные сериалы?

Даже Бернадетта замолчала от негодования. Дождь барабанил по крыше, огонь потрескивал. Женщины смотрели на свои руки или на пламя, но только не друг на друга. Первой заговорила Аллегра:

— Второстепенные персонажи, конечно, хороши, но я все-таки думаю, что Остен научилась их писать только в последних книгах. Женщины — миссис Дженнингс, миссис Палмер и еще одна — смешались в кучу. Не различить. И мне понравились едкие реплики мистера Палмера, но потом он меняется и очень скучно исчезает.

На самом деле в язвительном мистере Палмере Аллегра вдруг узнала себя. Ей тоже нередко приходили в голову колкости, и она высказывала их чаще, чем сама хотела. Мистер Палмер не терпел дураков, Аллегра тоже, но гордиться тут нечем. Что бы там ни говорила Остен, это происходит не из желания казаться лучше — если не считать нетерпимость положительным качеством.

— А еще, — Аллегра все никак не могла простить усмирение мистера Палмера, — я бы сказала, что в конце «Чувство и чувствительность» злоупотребляет нашей доверчивостью. Эта неожиданная свадьба Роберта Феррарса и Люси Стил! В поздних книгах сюжет глаже.

— Немного притянуто за уши, — согласился Григг. (И испортил суровое молчание! Что ему, сложно было?) — Конечно, авторский замысел понятен: небольшой розыгрыш — но зря она так увлеклась.

Избиение Остен выходило из-под контроля. Сильвия взглянула на Джослин — у той было стоическое лицо, спокойный, но твердый голос:

— Мне кажется, Остен все очень хорошо объясняет. Моей доверчивостью никто не злоупотребил.

— Я ничего странного не заметила, — сказала Сильвия.

— Все вполне органично, — добавила Пруди.

Аллегра очаровательно нахмурилась, покусывая ноготь. Было видно, что она работает руками: ногти короткие, кожа вокруг грубая и сухая. Было видно, что она все принимает близко к сердцу: заусеницы отодраны, на их месте остались болезненные голые участки. Пруди сводила бы ее к маникюрше. За такими длинными, изящными пальцами надо ухаживать.

— Может быть, — уступила Аллегра. — Запрети автору вытаскивать из шляпы кролика — и ты лишишь его всякого удовольствия.

Кому, как не Аллегре, знать, подумала Пруди, что доставляет писателям удовольствие. Сама Пруди не возражала против отношений между женщинами. Чтобы продемонстрировать это, а заодно прояснить ситуацию для Григга, она открыла рот, собираясь поддразнить Аллегру насчет ее подружки-писательницы.

Но Григг снова согласился. Какой он стал шелковый с Аллегрой! Он сидел рядом с ней на диване, и Пруди задумалась, как так вышло. Не осталось других мест или он специально туда сел?

Обычно Аллегра ухитрялась вставить свою ориентацию в любой разговор. Мать этого не одобряла, считая неприличным навязывать интимные подробности едва знакомым людям. «Разносчику не обязательно знать, — говорила она. — Твоему автомеханику все равно». Аллегра не могла поверить, что гомофобия тут ни при чем. «Я не стану скрываться, — заявляла она. — Это не по мне». Но теперь, когда эта информация была бы весьма уместной, она почему-то словно язык проглотила.

— А как там Коринн? — ехидно спросила Пруди. — Кстати, о писателях.

— Наши пути разошлись, — ответила Аллегра, и Пруди вспомнила, что ей уже об этом говорили. Лицо Аллегры окаменело. Но ведь история с Коринн случилась много месяцев назад. Пруди надеялась, что теперь это не слишком болезненная тема. Никто не запрещал упоминать имя Коринн, а когда нужно, Пруди умеет держать язык за зубами.

Григг листал свое огромное собрание сочинений. Почему у мужчин всегда самые толстые книги? Кажется, он даже не слышал.

Хотя Аллегра любила называть себя заурядной лесбиянкой, она знала, что действительность сложнее. Сексуальность редко бывает столь же простой, сколь естественной. Аллегра не была совершенно безразлична к мужчинам — только к мужским телам. Ей часто нравились мужчины в книгах; они, как правило, казались более страстными, чем женщины в книгах, хотя в живых женщинах было больше страсти, чем в живых мужчинах. Как правило.

Больше всего Аллегру волновала сама страсть. Исповедальные стихи. Пейзажи, любые, даже болотистые. Драматичная музыка. Опасность. Ей надо было чувствовать, чтобы чувствовать себя живой.

Она сидела на адреналине. Вот об этом ей не нравилось говорить, особенно со знакомыми матери. Сильвия считала, что осторожность превыше всего, хотя и осторожность не всегда спасает. Мир виделся ей полосой препятствий. Надо продумывать каждый шаг, вокруг сходят оползни, что-нибудь рушится, или взрывается, или и то и другое. Сплошные бедствия: аварии, убийства, землетрясения, болезни и разводы. Она старалась вырастить разумных, осмотрительных детей. В старшей школе Сильвия радовалась аппетиту дочери, хорошим оценкам, приличным друзьям, благоразумному поведению, Аллегра же, зная это, резала вены.