Чтение онлайн

Но теперь сама красота лица княгини, ее приветливая улыбка поражали Малушу ужасом. Госпожа земли Русской и не думала о совершенном ею девять лет назад. Она одолела своих врагов, погубила мужей, полонила жен и детей. Ей было больше нечего бояться, не о чем тревожиться. И уж верно, ее не беспокоила судьба Малуши – княжны-рабыни. В ее, Эльги, глазах все так и должно быть… Она была той суденицей, что спряла на своем золотом веретене участь Малуши, и она не станет ничего менять.

Бегая с блюдами и кувшинами, Малуша не могла отделаться от мысли – кто же тогда ей поможет? Князь? От него помощи ждать приходится еще меньше – он и не вспомнит о дочери давно покойного врага. Мать? Но она смирилась со своими потерями и нашла счастье в новом замужестве. Теперь Малуша пыталась отыскать среди воспоминаний детства признаки того, чтобы мать горевала о прошлом – слезы без видимой причины, тоска, жалобы… Но нет! Ничего такого не было! Мать горевала, когда у нее умирали младенцы, – во втором браке она потеряла двоих. Сокрушалась осенью из-за свадьбы Горяны – дед и прочие родичи были недовольны. Горевала, когда расставалась с Малушей и Добрыней, но и тогда не упрекнула княгиню.

Предслава знала, почему ей суждена неизбежная разлука с двумя старшими детьми. И не возмутилась. Малуша замерла на мостках с корытцем соленых грибов в руках: вдруг подумалось, что мать предала отца и отцовский род своих детей. Потому что сама она… русь. В войне древлян и руси мать выбрала сторону своих родных, а не мужа, и осталась в стане победителей. Но детям ее досталась участь побежденных. Могла ли она что-то с этим сделать? Может, и нет. Но стало ясно: Малуше и Добрыне, если они не хотят остаться на всю жизнь холопами княжьей крови, придется помочь себе самим.

– Они, русы, стрелы заготовили такие особые: в наконечнике внутри пакля, а в ней трут горящий. Она летит, по пути огонь гаснет, а как воткнутся под кровлю, трут снова и разгорится. Всю ночь по Искоростеню этих стрелы пускали, будто птиц огненных, – и простыми луками, а еще был у них такой подсилок [480] хитрый греческий, чтобы сразу тридцать три стрелы метать…

– Стреломет, – поправила Малуша. – Токсобаллиста.

– Ох ты! – удивился Малко. – Откуда знаешь?

– От Добрыни. Он даже умеет управляться с ними и мне все про них рассказал. Свенельдич их пять таких из земли Греческой привез.

– И Добрыня, значит, умеет… – Малко даже примолк ненадолго, будто пораженный ее словами.

– Их учат. И что дальше?

– Дальше… И как эта бесова забава стрельнет, на Искоростень сразу три десятка стрел горящих падает. А тушить нечем – ни воды, ни снега, ни песка. Отбиваться – наши стрелы и не доставали до них.

– Да, токсобаллиста дальше стрелы мечет, чем простой лук.

– А огня олядного [481] воевода из греков не привез? Потом говорили, будто и он был.

– Нет. Говорил, у греков огнеметы бывали большие, на олядиях, а были маленькие, что в руках носили. Но там нужно смесь уметь делать, а никто не знал, из чего и как ее готовить.

– И от простого огня где-то потлело да и занялось, и уже полгорода пылало, а воды, чтоб тушить, ни ведра нет. Хочешь не хочешь… – Малко перевел дух. – Пришлось князю дружину вести навстречу этим… Думали, сами головы сложим, да хоть женам и детям дорогу из огня пробьем…

Он умолк, будто собирался с мыслями. Малуша жадно ловила каждое слово. Теперь она тоже сможет рассказать брату кое-что важное! А может, Добрыня все это уже знает? Ему могли поведать старшие оружники, кто был в войске княгини, когда русы брали Искоростень. Но едва ли Добрыня хоть раз в жизни встречал человека, который в той битве находился по другую сторону искоростеньской стены!

– И что? – подбодрила она Малко.

Она сама завела этот разговор. Пришло в голову: да ведь сам Бог послал ей Малко из Кольца, выходца из ее же, как оказалось, родного отцовского племени! Бог пожелал, чтобы она наконец узнала свой род и свой долг. Где и кем она родилась – ей уже известно. Но как она осиротела, немногие могли поведать. Ни у княгини, ни у Мистины или Асмунда, Вальгиного отца, она спрашивать не посмеет. А бродягу отчего же не спросить?

Впервые в жизни Малуша затеяла некое дело без приказа и совета старших – родителей, Беляницы, княгини. И такое дело, какое они уж точно не одобрили бы. Ее трясло от волнения, но она не отступала. Она уже не дитя – плахту надела, можно замуж идти. И пора понять наконец, кто она и где ее место на ветвях Дуба, коли уж никто не собирается ей это объяснить.

– У вас в Кольце знают люди о войне? – спросила она, когда устроилась рядом с Малко на мостках и знаком предложила угощаться из поставленной на землю миски.

Эту миску она припасла заранее и еще пока помогала накрывать столы, накидала туда всякого понемногу: хлеб, лук, сыр, пяток вяленых окуней, две пареных репы, три печеных яйца, пирог с морковью… Не без мысли щедрым угощением заохотить знакомца к беседе. И в самом деле: когда Малко увидел ее с этой миской в руках, у него даже, как показалось Малуше, слеза блеснула в единственном глазу. Нечасто, видимо, встречал он добрых людей на пути.

– Знают кое-что, – кивнул он, принявшись очищать яйцо.

– В Кольце тоже была битва? – пустилась расспрашивать Малуша. – Ты был там в ту зиму? Ты там этот рубец получил?

Поначалу Малко отвечал коротко и настороженно, поглядывая по сторонам, но нищим вокруг не было дела до их беседы.

– Я тогда не в Кольце был, а в Искоростене самом… Потом уже… после битвы в Колец перебрался.

На такую удачу Малуша даже не надеялась. У человека из другого городца она могла выудить лишь предания, прошедшие через десятки ушей и языков, но Бог послал ей очевидца самой главной битвы той войны!

– И что же… князь? – дрожащим голосом спросила она.

– Как вышли мы все из ворот, дружно, разом, – голос Малко упал до хриплого шепота, и Малуше приходилось изо всех сил напрягать слух, – русы сперва назад откатились. За нами все бабы валили, ребята, все, кто копья держать не мог. В городе-то огонь, прямо на головы валится, остаться там – на месте сгореть, и дышать нечем. Они все вопят, кричат… обезумели совсем. Так мы все из ворот выкатились, русов было оттеснили. А давка, люди в ручей, в гроблю валятся… Живые, мертвые, зашибленные, задавленные… крик стоит… вой… Над городцом огонь, тын занимается кое-где. Дым валит, не вздохнуть уже, и не видишь, куда идешь…

Малуша спрятала лицо в ладонях, склонившись к самым коленям. Все это было как будто рядом – крик, запах густого дыма… чувство смертного ужаса…

Ведь она тоже была там! Четырехлетним детищем, на руках у матери… или у служанки… была же у них служанка? У княжьих детей ведь должна быть нянька, как Скрябка у Брани? Кто-то нес ее в той самой толпе, через огонь и дым, навстречу стрелам и клинкам… Как вышло, что мать не упоминала об этом ни разу в жизни? Наверное, ей самой было слишком жутко вспоминать тот день.