Чтение онлайн

В одном желание епископа исполнилось с самого начала: к полудню на Святую гору собралось столько народу, что вся она не могла вместить толпы, и та занимала склоны, улицы и тропы. И кияне, и весняки ближней округи собрались, желая увидеть или хотя бы присутствовать при том, как немец войдет в огонь и выйдет обратно невредимым. Правда, мало кто понимал, зачем это надо, но уже к вечеру того дня правда выплыла наружу.

– Тот немец – колдун могучий, – рассказывала на торгу Тишанка, служанка Величаны, – и мнится князю, будто приехал он сюда порчу наводить. Вот и решил огнем его попытать, чтобы всю правду истинную выяснить. Сгорит – значит, нету в нем чар. А не сгорит – само собою ясно. Не бывает же так, чтобы добрый человек да в огне не сгорел!

– Да уж оно похоже, – соглашались люди. – Больно вид у него чудной. Говорит вроде по-нашему, а поди пойми его.

К утру уже весь Киев точно знал, что пришелец – могущественный колдун. В чужих землях таких ведь всегда водится больше, чем здесь у нас, вот они и тянутся искать себе поживы. Епископа могло бы оскорбить всеобщее убеждение в дьявольской природе его силы, однако на недостаток веры у росов, необходимой для успеха испытания, Адальберт пожаловаться не мог бы: очень многие верили, что он взабыль сделает, как обещал. Особенно из простонародья, жадного и падкого до диковин.

Князья и их приближенные к предстоящему относились с куда большим недоверием. Гриди пересмеивались, что-де завтра у нас тут будет жареный бискуп, и посмотрим, не обнаружится ли в нем Один? [541] Эльга не могла спать, все ворочалась, будто проходить испытание предстояло ей самой.

– Успокойся наконец! – Мистина, которому она мешала заснуть, повернулся и обнял ее. – Не сгорит твой бискуп! Поставим рядом людей, и, если увидим, что дело худо, его вытащат. Я горелых еще на Босфоре насмотрелся, больше не хочу!

– А вдруг он и правда не сгорит! – Эльга сама не знала, какого исхода испытаний боится сильнее. – Его на клочки разорвут! Ты уже весь город напугал! Даже до моей челяди дошло, меня Беляница спрашивала, правда ли, что немец – колдун. Как тогда выйдет… с тем… забыла, как его звали, у старого Предслава который жил…

– Ну, разорвут, заботу с плеч! У нас останется только один папас, а нам больше и не надо! И одного-то много…

Эльга сомневалась, что это будет хороший выход, но двум медведям в одной берлоге не жить, а царьградскому пресвитеру под римским епископом не служить. Так или иначе, завтра все решится. Выбор сделает сам Бог, а не она, княгиня киевская. И ни римский, ни царьградский престол не сможет ее упрекать. Адальберт либо уедет восвояси, либо… станет жертвой напуганной колдовством толпы. Но такова была судьба многих вероучителей в языческих странах.

Устраивать испытание у себя на дворе Эльга не разрешила: не хочу, она сказала, чтобы у меня здесь потом пахло горелым бискупом! Костры велели разложить за воротами, на широкой площадке перед валом старого святилища. Площадку оградили сколоченными за ночь рогатками – «как печенегов ждем», шутили отроки, но без этого напирающая толпа снесла бы и костры, и испытуемого, и нарочитую чадь. Святославу пришлось с гридями самому заехать в Олеговы дома и забрать оттуда Адальберта, иначе тот со своими немногочисленными спутниками не пробился бы через плотную толпу.

Но вот они прибыли, и Эльга с приближенными вышла со двора на площадку.

– Да благословит тебя Бог, княгиня! – Адальберт был бледен, но держался спокойно и немного отрешенно.

– Может, ты одумался? – беспокойство все же заставило Эльгу заговорить об этом. – Мало ли чего не скажешь сгоряча…

– Многие искали земной славы – и отец твой, и муж, и сын, – невозмутимо ответил Адальберт (под отцом Эльги он имел в виду Олега-старшего, которого знал как ее предшественника на киевском столе). – Немало сильных и отважных мужей полагали, что долг велит им пролить кровь ради славы или спасения отечества, и без колебаний они отдавали свою кровь и самую жизнь. Но что их слава по сравнению с вечной славой мучеников Господних! Наибольшая земная честь – венец императорский, но и сам император, как бы ни был он славен и могуч, преклоняет колени перед могилой Рыбаря [542] и с его благословения получает свой венец. Родина детей Христовых – царствие небесное, и кто же из истинно верных устрашится пролить кровь за небесное свое отечество?

Епископ был одет в широкий камизий темно-серого цвета и такой же худ с оплечьем. Голову прикрывала обычная его вязаная шапочка. На площадке уже пылали два больших костра, разложенные в трех-четырех шагах один от другого. Возле них громоздились кучи высушенных дров и стояли отроки Эльги с лопатами в руках. Принесли четыре ведра с водой и поставили поблизости, лишь с таким расчетом, чтобы вода не нагрелась от огня. С одной стороны стояли Эльга, возле нее Горяна, Мистина, Лют, Острогляд, Одульв, Торлейв; с другой – Святослав с Игмором, Асмундом, Вуефастом и еще несколькими ближиками.

– Он чего, одетый будет? – спросил Игмор. – Княже, а что, если у него под платьем обереги какие? Наузы, от огня наговоренные?

– Под таким платьем кольчугу можно спрятать! – хмыкнул Болва, хотя понятно было, что с кольчугой среди огня человеку будет еще хуже, чем без нее.

– Пусть снимает одежу, – заговорили гриди. – Чтоб уж без сомнений!

– Во всем этом ты слишком хорошо защищен от огня, – сказал Святослав, осматривая епископа: надень тот худ на голову и спрячь руки в рукава, огонь не коснется и волоска его. – Если тебя защищает бог, то столько платья тебе не нужно.

– Оставь его! – возразила Эльга. – Я не желаю видеть здесь голого бискупа!

– Пусть верхницу снимет! – сказал Вуефаст.

– Я хочу, чтобы ты снял верхнее платье, – сказал епископу Святослав. – Иначе люди будут сомневаться, и все это зря.

– Очень верное решение, князь, – заметил отец Ставракий. – Ты ведь хочешь убедиться, что бог защищает самого этого мужа, а не его одежду!

Эльга развела руками, соглашаясь с этими доводами.

Адальберт немного переменился в лице и помедлил. Но потом лицо его разгладилось: испытание стало труднее, но это была не причина отступать.

– Хорошо, – кивнул он. – Вы увидите, всевышний бог… Сорочку мне можно оставить?

– Да! – решительно сказала Эльга.

– Пусть он поклянется, что у него нет под сорочкой наузов, – добавил Болва.

– Я подтверждаю, – Адальберт перекрестился, – что под этой одеждой у меня нет ни единого оберега, кроме славного креста Господня.

– Крест можно, – сказала Эльга, пресекая возражения уже открывшего рот Игмора. – Крещеные люди носят кресты, и…

– От огня или железа они не спасают, хоть глаз поставлю, – закончил Мистина. – Я видел.

Адальберт развязал простой тонкий пояс, с помощью слуги снял худ и камизий. Теперь на нем была только длинная серовато-белая сорочка из довольно грубого на вид полотна. Снова надев шапочку, епископ сложил руки перед грудью.

– Патэр ностэр, кви эс ин цэлис, санктифицэтур номэн туум. Адвэниат рэгнум туум. Фиат волюнтас туа, сикут ин цэлё, эт ин тэрра…

Толпа негромко гудела, глядя, как бискуп произносит молитву Господню на том языке, на котором в Риме только и считали возможным обращаться к богу. Но вот он закончил. Немецкий пресвитер, отец Энгильхард, передал ему Евангелие, обложенное досками в красной ткани. Взяв его и прижав к груди, Адальберт кивнул Эльге, давая понять, что готов.