Чтение онлайн

«Вот эта!» – уже хотел сказать он, глядя на Рагнору. Но тут она подняла наконец глаза и бросила на него быстрый взгляд, смущенный и в то же время вызывающий. В этом вызове была и дерзость избалованного ребенка, и игра женщины, знающей себе цену. Она сейчас и то, и другое: для домашних еще дитя, но чужие мужчины смотрят на нее как на желанную добычу, дорогую награду, и она знает об этом. Она совсем готова сбросить остатки детства и стать женщиной по уму. Рагнора будто угадала то, о чем он еще ни слова никому не сказал: что его прислали сюда за ней. Прияна упоминала, что ее племянницу назвали по бабке-колдунье. Так может, она не только имя унаследовала? Еще рано выдавать, что она-то его и занимает…

Но ведь Станибор спрашивал о своей дочери, вспомнил Торлейв и с облегчением отвесил второй девушке легкий поклон:

– Вот это твоя дочь, Станибор. Ее имя Остромира, ты сказал?

По рядам сидящих пробежал веселый одобрительный ропот, а девушка еще сильнее порозовела.

– Теперь давай рог! – велел князь, и довольный, и разочарованный.

Он был рад, что киевский гость угадал княжну в его дочери, но и жалел о пропавшем случае посмеяться. Многие до Торлейва ошибались. Да и к чему здесь такой проницательный родич Святослава киевского?

Чашник подал Остромире рог, и она, будто через силу, приблизилась к гостю. Торлейв вышел вперед и встал перед ней. Теперь, когда их разделяло шага три, Остромира совсем растерялась. Княжна была обучена искусству всякой знатной женщины, но облик и уверенные повадки Торлейва ослепили ее. От смущения она не могла поднять глаз и слова приветствия пробормотала едва слышно. Торлейв мимо нее метнул быстрый взгляд на Рагнору; та чуть прикусила губу, подавляя пренебрежительную усмешку, но ее глаза ясно говорили: я справилась бы лучше. Торлейв пожалел в душе, что не ей досталась эта честь. Остромира подала ему рог, он взял его, не давая ей отнять свои руки, и наклонился. Но она то ли забыла, то ли не посмела его поцеловать; Торлейв стоял, застыв, смех за столами усиливался. Наконец он сам слегка коснулся губами ее пылающей щеки, забрал рог и отстранился. Остромира пустилась бежать и под хохот, впрочем, сочувственный, вылетела из гридницы.

Поднося рог ко рту, Торлейв взглянул поверх него на Рагнору: та усмехалась, не слишком жалея свою незадачливую подругу.

– Послушай, конунг, если твоя дочь не приготовила для нас поцелуев, может, у другой девушки они найдутся? – обратился к Станибору тот одноглазый. – Ты ведь не позволишь думать, будто гости в твоем доме не получают всего, что им положено?

– Да уж, этого я позволить не могу! – смеясь и жалея о трусости собственной дочери, ответил Станибор и движением руки соединил Рагнору и Торлейва: – Орча, иди помоги!

Девушка бросила на князя сердитый взгляд: ее детское имя, от которого она всеми силами старалась избавиться, вовсе не нужно было называть перед этими людьми! От досады она чуть не зашипела.

– Ты прав, княже! – громко ответила она, и гридница разом стихла, чтобы расслышать ее слова. – Мы не дадим киянам думать, что у нас тут недостает смелости!

С этими словами она решительно двинулась вперед… миновала Торлейва, будто не заметив, приблизилась к скамье, наклонилась и звонко поцеловала одноглазого куда-то в бороду. Она бы медведя поцеловала, лишь бы не показать себя трусихой, а это решение дало ей утереть нос сразу всем – присутствующим и сбежавшим. Потом развернулась и под взглядами опешивших гостей и домочадцев величаво выплыла из гридницы.

Вслед ей полетел громкий хохот единственного мужского голоса: это, первым опомнившись, хохотал ее собственный отец, воевода Равдан Краянович.

Торговые люди с севера перед возвращением домой закупали в Киеве жито нового урожая, и отправиться в путь удалось только после начала молотьбы. Не имея охоты уезжать от Прияны, Торлейв не досадовал на задержку, но в итоге вышло так, что до Смолянской земли они добрались прямо к Зимним Ночам, под растущей луной. Теперь ожидались праздники и пиры на несколько дней, что позволяло не спешить с делами, а сперва оглядеться. Дел у Торлейва было несколько. Эльга поручила ему забрать Рагнору, а Святослав – объявить о предстоящем походе на вятичей и пригласить охотников в войско. Для таких важных поручений Торлейв был, пожалуй, молод, но высокое происхождение, опыт и ученость не по годам делали его вполне достойным послом от киевского князя. Еще пару зим назад он ездил от Эльги к Оттону немецкому и видел вблизи, как делаются такие дела. Однако на легкий успех Торлейв не рассчитывал: знал, что смоляне, русы и кривичи, не любят киевских русов, своих завоевателей. Князь Станибор был обязан своим возвышением Ингвару, да и Равдан, отец Рагноры, тоже не стал бы смолянским воеводой, вторым после князя человеком, если бы не гибель Сверкера от руки Ингвара. Их родовую быль Торлейв хорошо знал от Прияны еще с той зимы, когда приезжал сюда за ней. Ведома, старшая сестра Прияны, вышла за Равдана убегом – сбежала с ярильских игрищ, и отец до начала зимы вовсе не знал, что с ней. Обманом заполучив дочь обратно, Сверкер пытался выдать ее заново по своему выбору, и с Равданом ей удалось повидаться лишь один раз, тайком, в Карачун, когда вилькаи в волчьих личинах явились в Свинческ за подношениями. В ту ночь и была зачата Рагнора; собственная мать боялась, что та родится ведьмой. Однако, не явись в Свинческ Ингвар киевский с войском, не убей он Сверкера – неизвестно, сумел бы Равдан вернуть свою жену. Но то было дело давнее, и благодарность давно растаяла под напором досады от подчиненного положения.

Ласкового приема Торлейв не ждал, но заручился заочной поддержкой Прияны. Через день после приезда он посетил Равданов двор и вручил хозяевам дорогие подарки от киевской княгини. Ему снова удалось повидать Рагнору, но говорил он по большей части с ее матерью. Сам Равдан помалкивал, пристально рассматривая гостя. Ведома, старшая сестра Прияны, показалась ему красивой для ее лет женщиной, только слишком уж худой. К посланцу младшей сестры та отнеслась приветливо и много его расспрашивала. Несколько месяцев назад Святослав возвращался из Хольмгарда через эти места, и здесь знали о летних событиях: о гибели Улеба и вокняжении маленького сына Малуши. Не хуже прочих здесь понимали, как опасны эти события для княжеской семьи в Киеве, каким тяжким раздором чреваты. И Станибор, и Равдан очень хотели знать, как все разрешилось. Ведома волновалась за сестру: как на ней сказались эти перемены, не подтолкнули к новому раздору с мужем? Она ведь знала твердость духа и гордость своей сестры: та сломается, но не согнется. Равдан же, хоть и прикидывался, будто разделяет беспокойство жены, думал больше о том, как эти события скажутся на властной киевской верхушке, насколько ее ослабят. Смолянский воевода находился в расцвете сил. Несколькими годами за тридцать, он был весьма хорошо собой – сильный, стройный, с окладистой русой бородой без признаков седины, – а серые его глаза смотрели взглядом настороженного хищника. На верхнем веке левого глаза у него имелось небольшое родимое пятно цвета темной свежей крови: оно занимало внешний угол верхнего века и поднималось немного к брови. Не такое большое, но яркое, оно почти скрывалось, когда глаз был открыт, и появлялось, если Равдан прикрывал глаза. Это родимое пятно и дало ему имя: Равдан – «багряный», так назвала его мать-голядка, когда убедилась, что пятно крови с личика младенца смыть никак не удается. Пятно это словно предупреждало: человек это опасный, и Равдан это предупреждение оправдывал. В Киеве считали, что хотя Станибора не назовешь слабым и безвольным, он не принимает важных решений без согласия побратима-воеводы и тот обладает на князя таким влиянием, какого не было и не будет ни у кого другого. Опору его составляли выходцы из их со Станибором прежней «стаи» вилькаев, которым Равдан помог подняться вместе с собой: он поручал им дела, опасные и выгодные, сулящие и честь, и прибыток, а они в ответ готовы были по его слову на что угодно. Даже сейчас, утром в доме у Равдана, сидели двое таких же, его ровесников – Остряк и Будивид, которых хозяин по привычке именовал Хорьком и Горностаем. Видно было, что они с Равданом понимают друг друга с полуслова и полувзгляда.

Таким же был сам Мистина при Ингваре, и этому сходству нечего дивиться. Если князь получает власть по праву рождения, то второй после него человек в дружине добивается этого места при помощи собственного ума, силы и отваги.

О попытке Святослава опорочить и изгнать Мистину, устроив ложное покушение на самого себя, Торлейв, разумеется, умолчал. Сказал лишь, что княгиня Эльга добилась примирения между сыном и воеводой, а за смерть Улеба от рук его людей Святослав обязался выплатить Мистине некий выкуп. Равдан насмешливо дернул ртом: для знатного человека взять виру за смерть сына – позор. Торлейв стерпел, прикинулся, что не заметил. Утешил себя мыслью: ты, воевода, этот выкуп и заплатишь… своей дочерью.

Но переходить к делам еще было не время: настали Осенние Деды. Торлейва с его людьми Станибор поместил у себя на дворе, и вместе со всеми домочадцами и гостями они сидели на пиру, когда Ведома и Прибыслава призывали дедов и чуров угощаться паром от каши и блинов. Равданов старый отец, Краян, пел под гусли местные предания кривичей, ведших свой род от Крива-Велеса, потом рассказывали о первых варяжских вождях, похороненных в высоких могилах близ Свинческа. Снова Торлейв услышал предание о том, как Ведома и маленькая Прияна три года провели в подземных владениях Кощея, а когда вышли назад в белый свет, оказалось, что здесь прошло всего три дня. Торлейв уже знал эту песнь, но сердце щемило от тоски: как-то там Прияна в Киеве, когда он теперь ее увидит? Кто ее утешит, случись у нее новые нелады с непреклонным мужем?

В такие вечера принято рассказывать о чудесном, о встречах с Закрадьем. Торлейва расспрашивали, не знают ли в Киеве чего любопытного, и тут он не ударил лицом в грязь: рассказал, как прошлым летом в волотовой могиле на берегу Днепра нашли меч Ахиллеуса, древнего греческого полубога и величайшего воина. Ему с трудом верили, но он мог поклясться, что видел своими глазами, как меч в золотых ножнах извлекли из земли, и держал его в руках. Теперь им владел Святослав, получивший его от Одина как залог обещанной удачи и невиданного доселе возвышения.

– Те, кто встанет под стяг Святослава, будет любим богами при жизни и после смерти, – говорил Торлейв, окидывая взглядом мужчин за длинными столами. – Святославу во всем будет сопутствовать удача, и дружина его получит хорошую долю добычи и прочную славу. Ждать долго не придется: грядущим летом Святослав идет в поход на вятичей по Дону, чтобы расчистить пути к Саркелу. Он зовет вас, смоляне, русь и кривичей, присоединиться к нему. Русь – это не племя, русь – это дружина, так говорил Олег Вещий, и князь будет рад всякому, кто отважен. Вы сможете встретить его прямо на Оке и оттуда идти с ним на восток, через старые волоки на Дон и Саркел, а уж в Саркеле добычи хватит на всех. Мне известны условия, которые князь предлагает вам, и пока я не уехал отсюда, вы можете обдумать это дело и дать ответ. Князь вручил мне право заключить с вами уговор, дать вам клятвы и принять ваши.