Чтение онлайн

– Боги наградят тебя за скромность, – хмыкнула Эльга, стараясь не думать о том, что он сейчас видит в своих мыслях.

– Лучше ты сама. Пойдем, покажи мне, где тот холодец, – Мистина улыбнулся с намеком на то, с какой именно полки он желал бы получить свою награду.

Его взгляд скользнул по ее шее в длинный разрез сорочки; Эльга засмеялась, скрывая смятение, надеясь обратить все в шутку и не находя ответа. По его лицу было видно: он верит если не в успех своей просьбы, то хотя бы в свое право попросить. Надо было бы его осадить, сделать строгое лицо – ишь, размечтался! – но горячая признательность за все это дело с оборотнями на ниве делала Эльгу снисходительной. Мистина стал ее сообщником, более верным другом, чем муж и сестра, и провел свою часть как нельзя лучше – так, что сейчас Эльгу переполняли восхищение и благодарность.

Мистина бросил взгляд на Святку. Дитя явно мешало ему – домогаться женских милостей княгини при будущем князе все же было за гранью его бесстыдства. На полшага. Эльга поспешно прижала к себе сына, будто щит. Мистина снова глянул на нее:

– Я велел нашу баню истопить – устал, в лесу почти двое суток, как в походе. Пойдем со мной?

– Дело к ночи, а ночью нельзя! – ответила Эльга то, что ей тогда ответил Ингвар.

– Со мной не бойся. Погляжу я на того баенного, что к нам сунется.

У Эльги перехватило дух; нет, она не собиралась соглашаться, но Мистина, выходит, знал, что она просилась в баню после оберега нивы.

– Нет! – торопливо выдохнула она. – От красоты моей ты ослепнешь, а зачем нам слепой воевода?

– Я глаза закрою.

На лице его отражалось предвкушение всего того, чего можно достичь и с закрытыми глазами. И то, что Эльга так хорошо его понимала, внушало ей разом ужас и восторг.

– Перестань! – со стесненным дыханием взмолилась она, не в силах придумать ловкий ответ и желая лишь уйти от этого разговора.

Зачем она говорит с ним… про баню? С ума сошла?

Видя, что Святка больше не хочет есть, а только вертится, Эльга взяла со стола серебряную чашку молока и хотела его напоить. Но ребенок вдруг вырвался из ее рук, вскочил на скамью ножками и при этом толкнул ее под локоть.

Молоко выплеснулось прямо на Эльгу; она взвизгнула.

Вырвавшийся на волю Святка радостно вопил и прыгал на скамье, держась за стол.

Эльга вскочила, потрясая мокрыми руками; молоком облило ей шею и грудь, хенгерок и сорочка промокли насквозь почти до пояса.

– Я же говорю – пойдем в баню! – мотая головой от смеха, воскликнул Мистина. – Видишь, боги за меня!

– Не пойду я с тобой ни в какую баню! – возмущалась Эльга, напрасно пытаясь стряхнуть с груди обширное мокрое пятно. – Ёжкин кот! Мне надо платье переменить! Ступай отсюда!

Она выбралась из-за стола и хотела обойти Мистину; но он и не подумал уступить ей дорогу. Эльга пыталась прикрыть ладонями мокрое место – влажная ткань прилипла к телу и плотно облепила грудь, – но Мистина взял ее запястья и развел руки в стороны. Ошеломленная такой смелостью, Эльга подалась было назад, но Мистина, смеясь, вновь подтянул ее к себе. Эльгу тоже душил смех над этим нелепым случаем и ее собственным нелепым видом, но взгляд Мистины, жадно скользивший по ее промокшей груди, выражал один лишь восторг и благодарность богам за такой подарок.

И вмиг ей с такой ясностью представились все ощущения того, к чему эти игры ведут. Не при ребенке же… что она позволяет? Это уже ни в какие ворота…

Собравшись с духом, Эльга с усилием оттолкнула от себя его руки.

– Хватит, не сходи с ума! – выдохнула она, но скорее растерянно, чем сурово. – Ступай в свою баню!

Мистина молчал, глядя на нее. В глазах его отражался восторг: он видел, что Эльга дрожит от того же волнения и отталкивает его из одной порядочности. А она, глядя ему в глаза, ясно осознала очевидное: не из преданности князю и почтительности к княгине Мистина так усердно помогает ей во всех делах и заботах. Он на многое готов, чтобы приблизиться к ней, стать ей полезным, необходимым, ибо величайшее свое блаженство видит в ней как в женщине. И не боится в этом признаться, когда знает за собой кое-какие заслуги.

– Ступай! – повторила Эльга, закрываясь скрещенными руками и стараясь не замечать горячего биения в животе.

Но и когда Мистина уже вышел, а она, заперев дверь, влажным концом рушника стирала с груди следы пролитого молока, а потом переодевалась в сухое платье, ее пробирала дрожь и невольно лезли мысли: о боги, какая глупость, да как будто она, княгиня, и правда могла бы пойти в баню с мужем своей сестры, чтобы никто об этом не узнал! И Мистина знает, что это невозможно, он зовет ее туда – не в первый раз уже, – просто дразня, желая заставить и ее думать о том, о чем сам он думает при виде всякой красивой женщины…

Хорошо, что они все в двойном свойстве и что она и Ингвар стольким Мистине обязаны. Со стороны кого другого даже разговоры – а не то, что он сейчас сделал, – были бы немыслимой, непростительной дерзостью, и она не стала бы такого терпеть ни единого дня!

По четвергам князь киевский, как было заведено исстари, творил суд под дубом на Святой горе. У подножия Перунова дерева ставили скамью, с которой князь выслушивал жалобы и разбирал тяжбы. Но редко когда при сем желало присутствовать столько людей, не имевших касательства к делу.

Эльга сидела по левую руку от Ингвара. Сегодня она впервые явилась сюда заодно с мужем и втайне волновалась. Надела хенгерок красной шерсти с позолоченными застежками, чтобы перекликался с красным кюртилем Ингвара; сидя под зеленым могучим деревом, за коим простиралось неоглядное небо над обрывом высокой горы, они выглядели как сами боги на небесном престоле. Собравшиеся больше таращились на нее, чем на Ингвара; едва ли они раньше видели, чтобы женщина садилась под Перунов дуб в день суда, но ни удивления, ни возмущения на лицах не было. Все уже знали, что речь пойдет о женщине и что княгиня вовлечена в дело довольно, чтобы его разбирать.

Эльга надеялась, что говорить ей не придется. Вчера они до поздней ночи обсуждали предстоящее решение у себя в избе с Мистиной и его отцом, потом предупредили старших оружников, чтобы были готовы. Свенельдова дружина за закрытыми воротами воеводского двора уже сейчас ждала возможного знака к выступлению, одетая и снаряженная. Молодой князь киевский собирался замахнуться на такую вершину, что дело могло пройти и не гладко.

По сторонам от княжьей четы на двух лавках сидели двенадцать старейшин, глав родов из Киева и округи: старый-престарый, на седьмом десятке лет, Избыгнев, Божевек, Гордезор, Себенег, Удал, Видибор, Войнила, Добротвор, Тихонег, Дорогожа и другие. Радовек и Белянец сегодня не сидели, а стояли перед князем и старейшинами, каждый со своими домочадцами, причастными к делу. Позади толпились прочие их семейные: в пору жатвы никто не мог себе позволить прогулять хотя бы день, но речь шла о чести, а значит, всей дальнейшей жизни рода. В первом ряду толпы Радовековы бабы держали двоих детей Беляницы: Эльга велела их привезти, угрожая послать гридей.

Никто не помнил такого, чтобы послухами выступали женщины, но поскольку речь шла о женском деле, старейшины согласились их выслушать. И Красиловна, и две сестры Беляницы поклялись, положив руку на дуб, что и раньше слышали от нее жалобы на домогательства Загребы. Другую свою сноху, Яримчу, Радовек и Немировна представить отказались: дескать, жнет. Ингвар глянул на Эльгу; она чуть заметно кивнула. Не пытаясь даже вникнуть в сердце чужих баб, Ингвар полагался на мнение жены.

Удивительное дело, но в число видоков попал Мистина.