Чтение онлайн

Никто из видевших его сейчас уже не подумал бы, что на Олегов престол уселся отрок. Невысокого роста и с простым лицом, Ингвар, однако, был полон внутренней силы; при взгляде на него всякий понял бы, что этот человек верит в себя, знает свою цель и не отступит. В такие мгновения Эльга любовалась им: эта сила и вера в себя делали его почти красивым, а вернее, были куда важнее красоты. Запрети Ингвар жидинам торговать – он потерял бы часть дохода, но рахдониты потеряли бы больше. В Киеве давно продавался и перепродавался полон – другие столь же крупные рабские рынки были лишь в Праге, Бьёрко и Хейдабьюре, за месяцы пути отсюда.

Рафаил переглянулся со своим товарищем Симхой, потом с киевскими жидинами. Те принялись горячо шептаться. Ингвар спокойно ждал, попивая мед, когда братина снова до него доходила. У Мистины тоже вид был вполне невозмутимый. Эльга старалась прикинуться, будто думает о другом, но в тишине, разбавляемой легким гулом голосов, слышала только свое громко стучащее сердце.

Она знала, до чего додумался Ингвар той ночью и что потом обсуждал с Мистиной и кое-кем из воевод. От решения, которое жидины примут сейчас, зависела удача руси на год вперед.

– Однако близится зима, путь по Греческому морю уже представляет опасность… – начал Рафаил.

– Вот поэтому я и сказал: будущей весной. К тому времени у меня будет больше товара: ведь этой зимой я соберу новую дань.

– Но будущей весной меня не будет в Киеве!

– Поэтому мы хотим предложить наши услуги, уважаемый Рафаил, – вступил в беседу Гостята Кавар, одновременно кланяясь Ингвару и Эльге. – Мы понимаем, что ты не можешь отложить твои дела и задержаться в Киеве до весны, но мы могли бы сами, получив от тебя должным образом составленную грамоту, отвезти русские товары в Самкрай. Мы не хотели бы обременять тебя нашими делами сверх необходимого, но также мы стремимся доказать нашу дружбу князю и уладить этот раздор…

– Тогда так! – Ингвар хлопнул ладонью по подлокотнику. – Ты, Рафаил, пиши грамоту, будто товар твой и они – твои доверенные люди. И можешь ехать своей дорогой. Вы будущим летом с той грамотой продадите мой товар в Самкрае. Тогда мы вам ваш долг с лихвой прощаем. Заключаем уговор, я вам ваших баб возвращаю, оставляю девок. Отцы девок едут с товаром. Их верну, когда вы с деньгами приедете. Ну, если все хорошо пройдет, подкину еще шеляг-другой для утешения. Любо?

Рафаил кивнул с довольным видом: от него требовалось лишь составить грамоту, но даже пошлины уплачивать придется не ему, а продавцам чужого товара. Киевские жидины огорчились, ибо Гостята, Ханука и отцы еще двух девушек могли получить их назад лишь почти через год. Но любые попытки предложить иные условия Ингвар отвергал легким качанием головы.

На этом дело не кончилось. Еще довольно долго обсуждали условия: что делать, если грядущая война русов и греков в Таврии помешает вовремя привезти деньги, кому жидины должны будут передать их, если с Ингваром случится какая беда, сколько оставить себе за беспокойство, если придется пересекать путь воюющих отрядов.

Наконец все было решено. Мистина от лица Ингвара поцеловал меч, потом приложился к нему лбом и обоими глазами поочередно, предавая свою жизнь и зрение во власть клинка; Рафаил и Гостята подняли руки и сказали: «Жив Господь!», призывая своего Бога в свидетели клятвы. Договор был заключен. Лица наконец прояснились и отразили удовлетворение; жидины откланялись и попросили разрешения удалиться.

И едва за ними закрылась дверь, Ингвар встал со своего места и подошел к Мистине. Не говоря ни слова, они разом врезали друг другу кулаками по плечу. Воеводы переглядывались и ухмылялись. Но все молчали, издавая разве что бессвязные восклицания: один намек на то, чего же они достигли на самом деле, мог погубить всю затею.

Вечером был пир – ближняя дружина и бояре отмечали удачный уговор с жидинами, позволявший обойти самкрайского тудуна. Толпящимся у ворот хазарам вывели восемь женщин, и над объятиями воссоединенных семей возносились к небесам ликующие крики и благословения. Четыре матери призывали бога, ибо четыре девушки остались у Эльги: Мерав, Шуламит, Емима и Рахаб. Пятнадцатилетняя Мерав была из них старшей. Эльга сожалела, что отдать пришлось молодых жен: от взрослых женщин больше пользы в хозяйстве, а этих, тринадцати-четырнадцатилетних, еще и учить придется. Но как заложницы они были дороже, и она смирилась. Вот пройдет все как надо, дадут боги удачи – и у нее будет хоть двадцать крепких работящих челядинок.

Как обычно, Эльга удалилась из гридницы раньше мужчин. Но когда пришел Ингвар, она еще не спала: ей хотелось поговорить с ним без чужих ушей.

– Неужели вы одурачили рахдонита? – прошептала она, забрав его кафтан.

Она восхищалась и не верила.

– Вот чтоб мне глаз потерять – они там прикидывают, как бы им одурачить нас, – усмехнулся он. – Может, и уже придумали. Ну да пусть. Главное, чтобы товар взяли и до Самкрая довезли. А там уж сколько у нас удачи хватит!

– Я вот что хотела… Послушай… – Эльга и боялась, и не могла удержаться от вопроса, который не давал ей покоя.

– Что?

– Ты знал… Ты понимал… Помнишь, жидин рассказывал, на Оттона саксонского его родичи и другие хёвдинги умышляли, он одних убил, других повесил… Ты знал, что и тебя, и Мистину, и Свенельда… что вас убьют или перевешают, если Олег раскроет ваши… игрища с вупырями?

Ингвар несколько мгновений смотрел ей в глаза, будто не понимая, потом хмыкнул:

– Да само собой! Но ты же не собираешься оскорбить меня вопросом, не боялись ли мы? Нет! – Он поднял ладонь, видя, что она собирается что-то сказать. – Мы твердо знали, что вас с Утой никто не тронет. Мы нарочно старались, чтобы вы ничего не ведали, не волновались и потом могли поклясться, что нет на вас вины. Кровная родня Олегу – вы, а не мы. Вас бы он пожалел.

Эльга открыла рот и закрыла, не зная, что сказать.

– Имеет цену не всякая жизнь, – пояснил Ингвар. – А достойная жизнь.

– Но ведь Ульв уже умер тогда… Мы могли вернуться в Хольмгард и жить как князья в своей державе…

Но, произнося эти слова, Эльга осознала: она совершенно не представляет себя живущей на Волхове. Только здесь ее судьба.

– Зачем брать половину, когда можно взять все? Мы все здесь, потому что наши предки думали так. Но ты зря волнуешься! – Ингвар успокоительно потрепал ее за плечо. – Меня бы не повесили, потому что я не собирался сдаваться живым. Мы же всю весну даже в нужной чулан выходили с оружием! А Олеговы люди верили, будто мы вупырей боимся!

Да, припомнила Эльга. В те дни, когда весь Киев дрожал перед «вупырем», она постоянно видела у своих мужчин мечи или топоры у пояса, но ей не пришло в голову, будто здесь что-то не так…

Над Святой горой дул ветер. Листва Перунова дуба, чуть тронутая желтизной, шумела над головой Эльги, почти заглушая прочие звуки. И Эльга вслушивалась изо всех сил, чтобы не пропустить ни слова.

– Я, Ингвар, князь русский, при свидетельстве моей дружины, бояр киевских и воевод русских, плесковских и черниговских, старейшин полянских и всех наших родичей, объявляю Эльгу из рода Олега Вещего, мою жену водимую и княгиню русскую, моей соправительницей, равной со мной в правах управления державой, в делах дома, суда и совета…

Эльга стояла у самого подножия дуба. Перед бурым широким, как пол-избы, стволом княгиня в красном платье и красном кафтане издалека бросалась в глаза, будто язык живого пламени. Ветер раздувал края белого шелкового убруса, и под восхищенными и почтительными взглядами сотен глаз ей казалось, что сейчас сам Стрибог подхватит ее на руки, усадит на спину своего незримого коня-вихря и умчит куда-то ввысь.

Широкая площадка святилища была так плотно набита народом, что свободным оставалось совсем небольшое пространство перед жертвенником. Собралась вся ближняя дружина Ингвара, старейшины полянского племени со всех десяти городков по Днепру и окрестных сел. Ближе всех стояли самые знатные родичи: Торлейв и Хельги, Свенельд и Мистина, Белояр плесковский с Гремиславом и другими родичами Уты. Возле них был и молодой черниговский воевода Эрленд Грозничар. Вчера он наконец приехал со своей дружиной встречать невесту и тем дал возможность завершить многие важные дела. За спинами мужчин тянулись, стараясь выглянуть через плечи, женщины знатных родов.