"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19
Шрифт:
Багаиновы слуги сперва не хотели допускать Смиляна и его родичей: у хозяина шел пир, ему было не до каких-то селян. Лишь услышав о разбойниках-русах, ключник дрогнул: задержи он такие сведения, и самому могло не поздоровиться.
– Идите за мной, только тише! – велел он Смиляну. – Я сам о вас доложу.
Вслед за ключником трое селян прошли в дом. В хозяйском покое сияли десятки золотых огоньков: горели восковые свечи в медных подсвечниках, и оробевшим восхищенным селянам казалось, что здесь светло как днем. Гости сидели на скамьях за длинными столами, уставленными той греческой посудой, что в обычные дни украшала стены.
Издалека через раскрытую дверь доносились некие звуки, от чего селяне затаили дыхание и дальше шли на цыпочках. Глубокий, звучный мужской голос выпевал строки под перезвон гусельных струн:
Из того ли да из морюшка из синего Остров Белый над волнами поднимается, Волны пенные под ним да колыхаются, Вихри лютые над ним да возъяряются. Правит островом сам грозный Царь Морской: Сто палат в его чертоге да еще полста, Сто столов стоит в палатах да еще полста, На столах стоят да блюда – красна золота, На других стоят да чаши – чиста серебра, А на третьих стоят чаши – скатна жемчуга. Там гостей к себе сбирает грозный Царь Морской, Сам хозяин с молодою хозяюшкой.Гордость звучала в нем, когда он описывал богатое убранство, и сами звуки гусельных струн казались светлыми, будто играл он не на позолоченной бронзе, а на солнечных лучах.
Заслышав этот голос, Смилян перекрестился, то же сделали его родичи. Так делали почти все, кто впервые слышал, как Боян сын Симеона говорит и тем более поет. Казалось, этот голос шел из неведомых глубин мироздания и касался напрямую души каждого, кто его слышал. Особенно чаровал он женщин: они замирали и готовы были слушать сколько угодно – о чем бы ни шла речь. Что и подкрепляло Боянову славу как человека «знающего».
Как плывут по синю морю три кораблика, А на них святой Андрей с дружиной верною: Сорок с ним людей – святых мужей, Все Христу творят молитвы – Сыну Божьему. Всколебалось сине море, всколыхалося, Закричал тут Царь Морской да громким голосом: Ой ты гой еси, силен-грозен муж, Ты зачем в мои владения пожаловал, И зачем с тобой дружинушка хоробрая? Отвечает ему сам святой Андрей: Из числа дружины я Христовыя, Я порушу твое царство все поганое, Затворю ворота преисподние, Да не станешь ты топить крещеный люд, Погублять да души христианские. Отвечает ему грозный Царь Морской: Не боюсь тебя с твоей дружиною, У меня дружина – посильней твоей, Сто палат в моем чертоге да еще полста, Вихри буйные – то слуги мои верные, Волны синие – мои служаночки, Я дохну – все море восколышется, Свистну – вихри лютые возвеются, Топну – скалы крепкие порушатся. Размечу по свету стрелы острые, На кого взъярюся – тому смерть придет. Чем, святой Андрей, взамен похвалишься? Чем порушишь царство мое славное?Звон струн сгустился и потемнел: теперь в нем слышалось завывание бури, свист ветра, и каждый ощущал в душном покое дуновение соленого, холодного морского ветра. Становилось жутко, будто неукротимая стихия вставала во весь рост, знаменуя свое вечное торжество над слабым смертным.
Вслед за ключником пробравшись в хозяйский покой, селяне встали за спинами. Отсюда было видно лишь мерцание свечей, верхний конец стола заслоняли спины челяди. Но весь покой заполнял голос, шедший, казалось, с неба и одновременно – из глубины души каждого слушающего.
Отвечает ему сам святой Андрей: У меня вода живая – слово Божие, Моя сила – вера христианская, Меч мой острый – сам Иисус Христос. В нем людскому роду обновление, Всем болезням лютым исцеление. Тем порушу царство твое славное, Сброшу тебя в бездны преисподние. Тут огневался владыка – грозный Царь Морской, Засвистел, владыка, по-змеиному, Зарычал, змеяка, по-звериному, Всколебалось сине море, всколыхалося, Потонули разом три кораблика, Да со всей дружинушкой Андреевой. Как вознес молитву сам святой Андрей, Наложил заклятье – слово Божие, Повелел волнам сейчас унятися, Мигом-разом стихли ветры лютые, Унялись шальные волны синие, Не посмели слова Божия ослушаться. И пошел Андрей до Бела-острова, По волнам пошел, как ровно посуху…Не только селяне – все слушали, затаив дыхание: и сам багаин Самодар – немолодой грузноватый человек, толстощекий и толстоносый, с вислыми полуседыми усами, – и его приближенные, и дружина Бояна за длинными столами. Здесь, вдали от Великого Преслава и греческого двора царицы Ирины, все носили болгарское платье: полураспашные кафтаны с пуговками до пояса и полукруглым меховым воротником, с поперечными полосами золотной тесьмы на груди. Все брили бороды, оставляя длинные усы, а самые знатные выбривали и голову по бокам, в височных частях, волосы с затылка заплетая в косу.
И взошел он на крутые скалы белые, И вознес молитву он Христовую, Всколебалось сине море, всколыхалося, Да и вынесло на берег всю дружинушку. Да опять вознес молитву он Христовую – Глядь, жива его дружинушка хоробрая, Сорок всех людей – святых мужей, И поют все славу Сыну Божьему. Как поднял Андрей свой посох кипарисовый, Да ударил в тое идольское капище, Развалились все палаты по кирпичикам, Во сырую землю провалилися. Как опять поднял он посох кипарисовый, Да ударил во всю силу в скалы белые, Раскололся остров да по камушкам, На дно моря синего обрушился. Взял он в третий раз свой посох кипарисовый Да ударил самого царя поганого. Провалился тот во бездны преисподние, Там и быть ему на веки да на вечные. Нету больше в море Бела-острова, Нет на острове том капища идольского, А Андрею слава и царю Петру.Поющий голос умолк, но никто не решился заговорить: в переполненном покое висела плотная, напряженная тишина, полная дыхания сотен людей, не смеющих пошевелиться. В этой плотности ощущалось присутствие высших сил, призванных сюда голосом певца и сошедших по нему, как по волшебной лестнице, в сердце каждого. И никто не решался своим голосом, движением, дыханием потревожить эти силы. У всех на глазах вновь свершилось это чудо – торжество Христовой веры, Божьего слова, способного повелевать и стихиями, и их духами, ибо лишь Бог создал мироздание и правит им единовластно.
– Вот такую песнь, отец Тодор, я сложил во славу Господа нашего Иисуса и святого апостола Андрея, – певец, давно привыкший к воздействию своего голоса, сам первый нарушил тишину и отложил гусли. – Чтобы славить их, я и езжу на Белый остров каждую весну, как утихнут зимние бури.
– Уж не кощунство ли сие? – недоверчиво покачал головой отец Тодор.
Это был новый священник, которого сам же знатный гость и привез сюда – служить в церкви Апостола Андрея, после того как год назад прежний настоятель, отец Христо, умер зимой от жестоких морских ветров. Отец Тодор, средних лет человек, был неглуп и весьма учен. Его далматика, хоть и простой некрашеной шерсти, но тонкой, явно греческой работы, источала сладкий дух сирийских благовоний; рыжеватая шелковистая бородка была тщательно расчесана, красивые белые руки, бойкие глаза и яркие полные губы намекали на пристрастия отнюдь не духовного свойства. Как священник, он был даже слишком хорош для Ликостомы, но в Великом Преславе у него вышла какая-то неприятность, и епископ был рад наконец удовлетворить просьбу багаина Самодара о присылке нового попина.