Чтение онлайн

Однако грамоту они писали целых три дня, и лишь на второй раз Боян сумел ее получить – вместе с сотней лис и сорочком бобров, что Эльга посылала царю Петру.

Назавтра небольшой отряд тронулся в путь. К тому времени как древляне явились в Олегову гридницу за невестой, Бояновы гонцы были в дороге уже четвертый день…

Умелые всадники на хороших лошадях, к тому же имея при себе заводных коней, болгары под началом десятского, Васила, в первый же день добрались до Витичева и переночевали там. Наутро вновь двинулись в путь, едва в утренних сумерках стало можно разобрать дорогу, и ехали до темноты. По пути они миновали несколько селений. Такой небольшой отряд легко нашел бы там приют на ночь, тем более с княжеской грамотой. Никто из жителей этих сел не сумел бы прочитать ни одной буквы, но сам вид пергаментного листа с подвешенной к нему свинцовой печатью с оттиском княжеского знака говорил сам за себя. Однако Васил не искал гостеприимства полян, и второй раз болгары переночевали прямо в лесу: свернув от русла реки в лес, где стволы защищали от ветра, развели костер на поляне и нарубили лапника на подстилки. Еще в темноте дозорные сварили кашу, и утром болгары поехали дальше спозаранку: накатанные колеи от саней на льду Днепра не дали бы заблудиться.

Около полудня миновали городец Родень в устье Роси. Санная колея пролегала ближе к высокому правому берегу; со времен последнего снегопада по ней никто еще не ездил, и болгары двигались цепью. Слегка замешкались, объезжая здоровенную иву: должно быть, ее снесло еще летом, и она вмерзла в лед полупритопленной. Васил – немолодой мужчина с длинными седеющими усами, резкими морщинами на щеках и шрамом на брови – ехал третьим. Следя за тем, чтобы лошадь не задела торчащие острые ветки, он вдруг краем глаза уловил впереди движение – судорожный рывок, нарушивший мерную поступь идущих впереди коней. Вскинул глаза – и успел увидеть, как едущий прямо перед ним Пламен со стрелой в груди валится с седла на снег. А над опустевшим седлом видно, как мчится вперед испуганная лошадь Велчо – тело всадника волочится за ней, застрявшее в стремени. Оброненные по пути капли крови резали глаз на белом снегу…

В один миг Васил успел ухватить все это быстрым взглядом, схватился за повод, пытаясь сдвинуть коня с тропы, – и тут же в бедро ему вонзилась стрела. Сквозь шум ветра он различил крики позади. Обернувшись, увидел, что еще двое его спутников падают с седел; кто-то кричал, но кто-то не подал голоса и молча ткнулся лицом в жесткую снеговую колею. Не обращая внимания на боль, Васил завертелся, пытаясь оценить обстановку и понять, где враги и в какой стороне искать спасения. Но едва успел он заметить шевеление в ветвях и за стволами ив на берегу, как в грудь его коня тоже вонзилась стрела.

Конь завалился на бок, и Васил упал на снег вместе с ним – стрела в бедре не позволила спрыгнуть. Он сумел уберечь ногу, чтобы не оказаться придавленным конской тушей, и откатился чуть в сторону. Ветви поваленной ивы могли дать ему хоть какую-то защиту от стрел. Позади кричал Явор, звал его – кажется, единственный, кто остался жив, кроме самого Васила.

Опираясь на ствол ивы, Васил приподнялся, пытаясь оглядеться. И увидел, как спереди по льду к нему бегут трое – с топорами и щитами в руках. Повернул голову – сзади приближались еще пятеро, за ивами мелькали новые фигуры. На нападавших были кожухи мехом наружу, на головах шлемы, лица прикрыты звериными личинами: такими пользуются на зимних праздниках, а еще в них ходят лесные воины – бойники. Либо просто грабители, кои встречаются близ торговых путей и нападают на небольшие отряды торговых людей.

Но что им понадобилось от болгар, не везущих никаких товаров? Кони?

Но эта надежда продержалась недолго – лишь пока Васил не увидел в руке одного меч с бронзовым навершием. У грабителей или бойников таких не бывает. Как и шлемов.

Когда нападавшим оставалось до него шагов десять, Васил выхватил из-за пазухи нож и полоснул себя по горлу. Когда подбежавшие остановились над ним, он уже лежал, уткнувшись лицом в снег, и под его головой дымилась ярко-красная лужица…

Честонегова дочь Житислава внесла в Олегову гридницу молоденькую елочку, всю в цветных лентах. Под пение девушек Житислава кружилась и приплясывала, будто пляшет сама елочка. Дойдя до очага, девушка остановилась, и к ней подошел Мистина.

– Вот, сватушки, – он обернулся к древлянам. После угощения те уже сняли кожухи и чинно сидели в ряд по старшинству на жениховой скамье. – Вот вам краса наша, честная, без обману. Извольте дарами пожаловать!

Сваты стали выносить подарки: тонкие холсты, рушники, сорочки бобра и куницы – выкуп за невесту. Величко с гордостью выложил платье греческого шелка – из своей доли добычи – и был встречен уважительным гулом. Стоя перед очагом, в ответ на подношения Житислава важно кланялась вместе с елочкой.

– Довольно ли? – спрашивал каждый сват.

Елочка качала ветвями – не довольно.

– Невеста наша не простая, – приговаривал Мистина, – родом знатна, красотой красна. Еще давайте.

И лишь когда весь пол возле елочки не оказался покрыт дарами, Мистина согласился, что выкуп достаточный, и Эльга махнула платком сестре, чтобы вели невесту.

пели боярские дочери, пока Ута и Ростислава под руки вели в гридницу невесту, с головы до ног укрытую белым покрывалом. Только сейчас Эльга вдруг обратила внимание, что Предслава, в которой она так долго видела девочку, уже переросла Уту и почти догнала свою тетку Ростиславу – как и брат ее Олег Предславич, бывшую выше среднего роста. Ей уже четырнадцать, и она совсем взрослая – дочь Олега и Мальфрид, три с половиной года назад покинутая здесь родителями именно ради этого брака. И уже более двух лет как мать ее умерла на чужой стороне, так и не увидев свою дочь невестой, а Олег Предславич, торговые люди рассказывают, уже взял новую знатную жену.

Казалось, лишь на днях двенадцатилетняя Предслава, красная от смущения, принесла княгине свою сорочку и показала кровавое пятно. И вот она покидает дом. Самой Эльге было на год больше, когда она вышла за Ингвара. И ей полагались бы такие же пышные проводы – с набитой гостями избой, с нарядными сватами, с пением подруг, с деревцем-красотой, дарами, угощением… Но этого не было. Ее увел из дома волхв-оборотень, Князь-Медведь, а из колдовской чащи унес на плече Мистина.

Невольно Эльга бросила взгляд на Свенельдича – на его лице уже отражалось утомление от выпитого со сватами хмельного меда, но он дружелюбно улыбался, и улыбка освещала его лицо, делая таким красивым, что у Эльги и сейчас перехватывало дух. За два года шрам на левой скуле побледнел и теперь был бы похож на морщинку возле глаза, если бы не шел им поперек. В синем кафтане с серебряными пуговками до пояса, с отделкой красноватого шелка на груди, с часто нашитыми полосками синей шелковой тесьмы с узорами серебряной нити, с серебряной гривной на шее и витыми золотыми обручьями на запястьях, рослый, источающий победительную уверенность, он был воплощением силы и богатства того русского Киева, с которым древляне ныне заключали родственный союз. Пожалуй, более ярким воплощением, чем мог бы быть сам Ингвар, не без печали признала про себя Эльга.

За эти два года сила и влияние Свенельдича среди руси только увеличились. На время зимних выездов Ингвара ему не оставалось здесь соперников. Он держал в руках все дела – и дружинные, и городские. Даже Эльге всякий день приходилось напоминать себе, что она – княгиня, а Свенельдич – ее воевода. При своей веселой и дружелюбной повадке он каким-то образом подчинял одним своим присутствием. Не подавлял, не наполнял сердце тяжестью, но главенствовал, и самой Эльге было трудно выйти из ощущения его главенства, а своей подчиненности. Мистина был очень умен и по-прежнему считал благо державы важнее своего собственного, и Эльга редко находила повод спорить с его решениями. Но всякий раз заставляла себя обдумывать каждое дело, не соглашаясь с предложениями Мистины только потому, что это предложил он.

«Тебе я не враг», – сказал он ей когда-то, целуя кончики пальцев и прикасаясь к рукояти скрамасакса на поясе. Клятву на оружии он, сын воинского рода, не переступит никогда – в это Эльга твердо верила. И была ему благодарна за тот давний зимний день – уже три года назад, – потому что иначе ей пришлось бы его опасаться. Наверное, лучше всех на свете она знала, какая железная, безжалостная душа скрывается за этими лучезарными улыбками и как мало для Мистины значит человеческая жизнь – если это не жизнь одного из тех очень немногих людей, кем он по-настоящему дорожил.