Чтение онлайн

Что касается политической стороны, А. В. Карташёв был, видимо, не совсем прав и Ольга могла сделать нечто большее, чем «бессильный выгон послов на радость языческой партии», как мы увидим далее. Главное здесь логика рассуждения: если в летописной легенде идет речь о сватовстве, значит, некое сватовство имело место. А поскольку желание Ольги влиться в семью европейских христианских народов сомнению не подлежит, значит, она пыталась установить династические связи с багрянородными. Не за себя – женихов для нее там не было, так за сына.

Продвигали эту идею и другие выдающиеся ученые.

В монографии «Дипломатия Древней Руси: IX – первая половина X вв» (вышедшей впервые в 1980 году) А. Н. Сахаров перечисляет случаи брачных связей (или таковых проектов) между византийским императорским домом и его соседями, а затем, в частности, пишет: «…вполне вероятно, что княгиня могла вести переговоры по поводу династического брака молодого Святослава с одной из принцесс императорского дома». Но не дает четкого ответа, почему этот проект не мог состояться, кроме ссылок на уже известное нам мнение Константина насчет браков с варварами. Это, разумеется, довод. Но далеко не все, что можно сказать по этому поводу.

Затрагивает эту проблему и Г.Г. Литаврин. Он продвигает версию о том, что Ольга ездила в Царьград дважды: в 946 году и после еще раз, 8–9 лет спустя. Основные ее цели он определяет так:

«Необходимо было возобновить договор 944 г., попытаться обещанием крещения (а затем и самим крещением) добиться от императора двух главных уступок: 1. Предоставления почетного для Руси статуса русской церкви и 2. Согласия на династический брак между юными представителями династий двух стран (на обручение Святослава с одной из дочерей Константина)» [76] .

По мнению Литаврина, эти цели Ольга ставила уже во время первой своей поездки в 946 году, но ничего не добилась, и то, что людям Святослава дали очень мало денег, означает отрицательное отношение Константина к проекту такого брака. В 954\955 году Ольга приехала еще раз (по приглашению самого Константина), и переговоры прошли успешно:

«Ольга приняла крещение. Скорее всего теперь она и получила титул зосты-патрикии и звание «дщери» императора…» И несколько далее: «Я считаю, что при крещении Ольги во время второй поездки в ответ на ее притязания было поставлено основополагающее условие – крещение ее сына Святослава, законного наследника и возможного жениха дочери императора…»

К обсуждению свадебной темы подталкивает и то, что Ольгу принимали в кругу семьи во внутренних покоях императрицы, переводя их общение с протокольного на частный уровень. Само собой приходит на ум, что мать взрослого сына, явившись в хорошую семью с пятью незамужними дочерьми, непременно должна попытаться какую-то из них высватать.

Ученые так уверенно пишут о свадебных планах, что они кажутся твердым фактом. Но ведь ни один источник – ни русский, ни греческий, ни еще какой-то – об этих планах не упоминает ни словом. Эта версия строится на современных догадках, и долгое время я считала, что догадки эти в целом, несмотря на свою широкую популярность и авторитет выдвинувших их ученых, взяты «с потолка», а мотив сватовства императора за Ольгу, давший для них почву, возник в русле общих законов фольклорных сюжетов. Давным-давно доказано, что сюжеты волшебных сказок возникли из обрядов инициаций – испытаний, в ходе которых младшие члены рода добивались права перейти в полноправные, взрослые, имеющие право на вступление в брак. Поэтому любой древний сюжет завершается женитьбой героя (если не смертью). Там, где героиня – женщина, фольклору не нужно каких-то особых причин для того, чтобы ее «сватать» – быть объектом брачных притязаний для нее, собственно, главный смысл присутствия в сюжете.

…Как увидел царь Василису Прекрасную, так и влюбился в нее без памяти.

– Нет, – говорит он, – красавица моя! Не расстанусь я с тобою; ты будешь моей женою». (Сказка «Василиса Прекрасная»)

…Жил-был царь; наскучило ему ходить холостому и задумал жениться… В одно время поехал он на охоту и увидал на поле: пасет скотину крестьянская дочь – такая красавица, что ни в сказке сказать, ни пером написать… Немного погодя, день или два, приезжает царь к пастуху в дом: «Здравствуй, добрый человек! Я хочу на твоей дочери жениться». (Сказка «Дочь пастуха»)

Сказочный мотив вполне типичный: красавице любого общественного положения достаточно лишь встретить где-нибудь царя (поехавшего на охоту, как Игорь в «Степенной книге»), чтобы немедленно, ни слова не сказав, внушить ему мысль о женитьбе (женатые цари ездят только на войну, и тогда вступают в дело уже другие сюжетные схемы). Преданию не требовались какие-то основания в исторических событиях, чтобы дополнить мотивом сватовства сам факт встречи Ольги с императором. Эта встреча «запустила» любовный сюжет сама собой.

Так думала я поначалу. Но все же между научной идеей о сватовстве за дочь Константина как одной из причин Ольгиной поездки и летописной легендой «переклюкала меня ты» оставалась логическая лакуна. Любая сказочная невеста на брачное предложение царя отвечает согласием. Героиня сказки отвергает только незаконные посягательства: если она замужем или если у посягающего намерения нечестные, но наш случай был не таков.

Причина отказа Ольги нашлась только в «Степенной книге». Сватовство императора развивается обычным образом (с обилием риторических украшений), но в конце имеет важное дополнение. Эту же мысль потом повторил Дмитрий Ростовский, и лучше мы для краткости процитируем его:

– Перехитрила ты меня, Ольга! – воскликнул царь.

– Я и прежде говорила тебе, – возразила блаженная Ольга, – что пришла сюда не с тою целию, чтобы царствовать с тобою, – мне с моим сыном довольно власти и в Русской земле, – но чтобы уневеститься бессмертному Царю, Христу Богу, Которого я возлюбила всею душею, желая сподобиться Его вечного Царства.

«Не назовусь я тебе, смертному царю, женой, потому что я стала невестой желанному мною бессмертному жениху Христу, Богу небесному, царю царствующим, чтобы царствовать с ним вовеки», – пишет сама «Степенная книга». Мы видим не повод отказа Ольги, а причину – ей не нужно больше мужей, она желает «уневеститься» не земному, а небесному бессмертному Царю. Важная черта, дополняющая (хочется сказать «венчающая») образ святой; однако с литературной точки зрения уже этого ответа было бы достаточно, чтобы отвергнуть притязания императора. Ольга могла бы сразу сказать это, и царю осталось бы отказаться от плотской любви и возлюбить ее духовной любовью. Однако этот аргумент она выдает напоследок и, заметим, практически у самых поздних (XVI–XVIII век) авторов, которые довели до величайшей полноты ее легендарный образ. В первоначальных (XII век) вариантах предания сам мотив сватовства вводился ради отказа Ольги со ссылкой на каноническое право – повторяем, ради предлога отказа, а не причины. Значит, первоначально он-то и был здесь главным. Но ссылка на каноническое правило – мотив не очень-то фольклорный. Откуда же взялся в предании такой сюжет?

Подумаем: насколько сватовство ради Святослава вообще было реально?

Браки с представителями иных правящих домов у византийских императоров и правда случались, но с одной тонкостью: императоры охотнее брали за себя иностранных невест, чем отдавали своих девушек в другие дома. Если такие предложения ими и делались, то как крайнее средство в очень тяжелом положении. И не доводились до конца, как у Феофила, предложившего свою дочь в жены Лотарю I, но брак этот не состоялся.

У Константина действительно имелось пять дочерей: Агафья, Анна, Зоя, Феофано, Феодора. Даты рождения их неизвестны, но, учитывая, что к 957 году их родители состояли в браке уже почти сорок лет, можно предположить, что все они были взрослыми (строго говоря, старшая могла быть ровесницей Ольги). Но – незамужними. Увы – «до чего же мы несчастные, царевны, нам законом запрещается любить». В действительности закон не запрещал царским дочерям вступать в брак, все дело было в статусе. Византийским император (в частности, Константин) считал, что занимает среди прочих правителей такое же место, как Христос среди апостолов. Ему в прямом смысле «не было равных» на свете, ни один князь или король не был достоин получить в жены его дочь. По-гречески царевна носила сложное, но красивое звание – «порфирогенита порфирогенета», что означает «багрянородная дочь багрянородного императора». Императоры тоже были не одинаковые. У византийцев не было культа какой-то одной, сакральной, единственно легитимной династии. Трон часто переходил из рук в руки, его можно было завоевать, и вовсе не обязательно было на нем родиться, чтобы стать законным императором. Но все же те члены правящей семьи, что родились от действующего императора, почитались выше. В царском дворце имелась палата под названием Порфира, отделанная красным мрамором. Императрица рожала именно здесь, и те чада, что родились в Порфире, то есть в то время, когда их отец занимал трон, и считались багрянородными. Это называлось «родиться в порфировых пеленках».

Константин трон занимал с детства (хотя часть этого срока – больше номинально), все его дети считались багрянородными, как и он сам. И во всем свете не было ни одного жениха, достойного руки Константиновых дочерей. После смерти отца их всех отправили в монастырь; одна, Феодора, была потом оттуда извлечена, чтобы стать женой узурпатора – Иоанна Цимисхия, который сам отнюдь не в Порфире родился и нуждался в родственных связях с предыдущей династией.

Но при жизни отца царевны надежд на брак не имели. Здесь играли роль соображения и престижа, и политики: Константину не требовались зятья, которым придется сначала дать один из высших титулов империи, а потом они полезут в соправители. Эту схему он уже проходил – со своим тестем. И тут вдруг Святослав – какой-то скифский архонт, из «неверных и нечестивых северных племен», язычник! Константин и его домочадицы, услышь они в самом деле такое предложение, посмотрели бы на него, как принцесса из сказки, у которой лягушка потребовала допуска в постель. Константин, который с детства был обречен вести борьбу за свои права и достоинство, сомневаться в происхождении и правах собственного отца, ни в коем случае не мог бы позволить себе еще и такое падение, как взять в зятья «тавроскифа». В этом же наставлении он долго осыпает бранью своего тестя Романа Старшего, который отдал внучку (не багрянородную, кстати) за молодого царя Болгарии Петра: господин-де Роман был простым и неграмотным человеком, многое вершил деспотично и крайне самовластно, не повинуясь при этом запретам церкви, не следуя заповедям и повелениям великого Константина, а за совершенное им был крайне ненавидим, порицаем и поносим и советом синклита, и всем народом, и самою церковью, что навлекло на него презрение, обвинение и осуждение, а новшество его – недостойное и неподобающее для благородного государства ромеев дело. И еще много в этом роде.