Чтение онлайн

Отступили, впрочем, совсем недалеко — так, что, по словам летописца, «нельзя было коня напоить в Лыбеди из-за печенегов». Но главное все же было сделано, потому что киевляне успели отправить вестника к Святославу на Дунай. Так, благодаря находчивости воеводы Претича и мужеству безымянного киевского отрока, Ольга и ее внуки избежали плена, а может быть, и смерти.

В еще большей мере спасла Киев громкая слава, превратившая даже имя Святослава в грозное оружие. Теперь же, получив известие из Руси, сам князь поспешил домой. Горькие слова услышал он от посланцев родного города. Ибо киевляне велели передать ему так: «Ты, княже, чужой земли ищешь и о ней заботишься, а своею пренебрегаешь. Едва не взяли нас печенеги, и матерь твою, и детей твоих. Если не придешь и не оборонишь нас, то опять возьмут нас. Или не жаль тебе ни отчины твоей, ни матери старой, ни детей своих?»

Святославу было жаль и мать, и сыновей, и свою «отчину» — Русскую землю. Оставив б ольшую часть войска в Болгарии, он с малой дружиной вернулся в Киев. «И, придя в Киев, целовал мать свою и детей своих, и печалился о бывшем от печенегов», — рассказывает летописец. Затем, соединившись с дружиной Претича и, может быть, с какими-нибудь другими военными отрядами, Святослав оттеснил печенегов в степи. Имела ли место битва, неизвестно. Летописи ограничиваются словами: «И прогна печенеги в поле, и бысть мир». Да и времени для серьезной войны хронология событий не оставляет. О мире же Святослава с печенегами знают и византийские авторы: как известно, в начавшейся войне с императором Иоанном Цимисхием печенеги будут действовать на стороне русского князя.

Ко времени возвращения сына Ольга была уже больна. Годы взяли свое. (Если верны наши подсчеты относительно примерной даты ее рождения, то к 969 году ей было приблизительно под пятьдесят или чуть больше — возраст весьма почтенный по тем временам, так что киевляне имели все основания называть ее «старой».) Тяжкие испытания, которые выпали на ее долю, ссора с сыном, переживания последних лет и ужасы осады — все это не могло не сказаться на ее здоровье. Ее бездействие во время печенежского нашествия, наверное, объяснялось и этим тоже.

В одном из поздних иконописных подлинников (своде указаний для иконописцев, как надлежит изображать того или иного святого) имеется описание внешности княгини. Конечно, наивно было бы думать, что оно восходит к каким-нибудь древним записям и имеет отношение к ее реальному облику. И все же процитируем его — хотя бы для того, чтобы представить себе, как моглавыглядеть княгиня в последние годы жизни:

«Подобием стара, лицем морщиновата и бела, на главе венец царский и платок, риза на ней, как у княгинь первых Российских, носивших платье княжеское, в руках свиток, а в нем написано: “Попрах идолы и познах Бога истиннаго Иисуса Христа”» {312} . [208] (Эта надпись на свитке присутствует на большинстве икон святой Ольги.)

Именно тогда, в Киеве, Святослав и заявил матери и боярам о своем намерении навсегда остаться на Дунае, «яко то есть середа земли моей…». Святослав открыто обозначил свой выбор. Киев и Русь более не входили в его расчеты и не слишком интересовали его — «не любо» ему было жить здесь. Однако Ольге удалось уговорить сына повременить с отъездом. В последний раз мать сумела все же настоять на своем, выговорила отсрочку, но отсрочка эта оказалась очень недолгой.

Летописец так передает ее ответ сыну:

— Видишь меня, в болезни пребывающую? Куда же хочешь идти от меня? Погреби меня и иди, куда хочешь.

Если верить летописи, разговор этот состоялся за три дня до кончины княгини. Она сама предсказала свою смерть и сделала все, чтобы с достоинством встретить ее. Между прочим, княгиня распорядилась послать злато в Царьград патриарху Полиевкту, своему крестителю, дабы тот помолился о ней и о всей Русской земле [209] . Главное же, она добилась от сына обещания похоронить ее по христианскому обряду. «Заповедала Ольга не творить тризны над собою», — пишет об этом летописец. Более подробно речь княгини к сыну передана в проложной редакции ее Жития, хотя текст здесь не вполне ясен. «Начала болеть [княгиня Ольга], и призвала сына своего Святослава, — рассказывает древний агиограф, — и заповедала ему с землею равно (вровень. — А.К.)похоронить ее, а могилы (могильного холма, кургана. — А.К.)не насыпать, ни тризны не творить, ни бдына (в разных списках: дына или годины. — А.К.)не делать…» [210]

Загадочное «бдын», или «дын», так и осталось неразгаданным исследователями. Одни производят это слово от глагола «бдети» {313} , видя в нем указание на некий языческий обряд «бдения», прощания с покойным; другие понимают под «бдыном» какое-то погребальное сооружение — особую надстройку над могилой, срубец или камеру {314} , или, может быть, толстый древесный столб, который устанавливали на вершине кургана {315} . Но общий смысл просьбы сомнений не вызывает. Ольга боялась, что будет похоронена так, как было принято хоронить в Киеве членов княжеской семьи, как некогда сама она хоронила Игоря, — с возведением высокого кургана, совершением кровавых обрядов, поминальной трапезой и языческими игрищами — тризной. Она не первой из христиан ложилась в киевскую землю. Но она была первой княгиней,первой правительницейКиевской державы, которую должны были хоронить по христианским обычаям, — а это казалось непривычным и странным язычникам-киевлянам. И Святослав — при всей своей нелюбви к христианству — пообещал матери, что устроит все так, как велит христианский закон. Хоронить киевскую княгиню должен был не он, а пресвитер самой Ольги, который пребывал вместе с ней в Киеве.

Перед самой кончиной княгиня приняла святое причастие. «И благодарение и молитва были на устах ее, когда, радуясь, предала она святую свою душу в руки Божий, и перешла в вечные обители, и сподобилась небесного чертога с мудрыми девами», —так, с благоговением, писал о ее кончине московский книжник XVI столетия {316} ; так, по его представлениям, и подобало проститься с жизнью первой русской святой, праматери всех православных правителей Русского государства.

Княгиня Ольга преставилась 11 июля 969 года. По церковному календарю, принятому в Византии и известному в то время и на Руси (хотя придерживались его одни лишь христиане, да еще те из руссов, кто отправлялся по своим делам в Империю), этот день пришелся на воскресенье. Христиане праздновали воскресный день — еженедельное воспоминание о свершившемся Воскресении Христовом, — и почивший в этот день явственно был отмечен для них Богом. Для язычников же воскресенья не существовало вовсе: в славянском языке его и позднее именовали «неделей» — а в этом названии напрочь отсутствовал какой-либо сакральный смысл.

11 июля Церковь вспоминает святую великомученицу Евфимию и празднует память о чуде, бывшем от ее святых мощей на Четвертом Халкидонском соборе в 451 году: сим чудом «православие утвердися», как говорится об этом в церковных месяцесловах. Несомненно, эти слова можно приложить и к самой княгине Ольге, от которой православие начало утверждаться в Русской земле.

Хоронили княгиню так, как и заповедала она, по христианскому обряду. Но плач был искренним, ибо княгиню по-настоящему любили в Киеве. «И плакались по ней сын ее, и внуки ее, и люди все плачем великим», — записывал киевский летописец. А московский книжник более позднего времени прибавлял к этому перечню и бояр и вельмож, и прочих сановников, и «всего града людей», плачущих по своей княгине «плачем велием зело», и всех, кто бы ни был тогда в Киеве, — христиан и язычников, «своеземных» и «пришельцев от многих стран, купцов же и прочих»; все они «плакались горько по блаженной Ольге как по единой от премудрых, разумнейшей во управлении царствия и крепкой поборнице державы и самим им тихоуветливой в совете и благорассудной в наказании… И пресвитер ее, отпев над нею узаконенные псалмопения и молитвы и прочие все службы совершив, благоговейно похоронил ее» {317} .

Кончина матери освобождала Святослава от последних обязательств перед киевлянами. Более ничто не связывало его с «отчиной». Перед возвращением на Дунай он разделил Русь между тремя своими сыновьями, и Киев, старейший из городов русских, уже формально стал одним из уделов его державы, доставшись его старшему сыну Ярополку. Олег получил Древлянскую землю, Владимир — Новгород.

Как известно, война с Византией завершилась поражением Святослава и подписанием мирного договора. Но Святослав не считал свое дело проигранным. Он решил вернуться на Русь — но лишь за тем, чтобы привести оттуда новое войско и начать новую войну. Однако добраться до Киева ему не было суждено. Весной 972 года у днепровских порогов его поредевшее войско подверглось нападению печенегов. В этом сражении Святослав погиб. Его бездыханное тело досталось врагам — в русском войске не нашлось никого, кто смог бы спасти своего князя или по крайней мере вызволить его тело, дабы, по обычаю, предать костру. Печенежский «князь» Куря повелел оковать череп поверженного врага и сделать из него чашу; «и есть чаша сия, и доныне хранима в казнах князей печенежских, — рассказывает предание, — пьют же из нее князья со княгинею в чертоге, егда поимаются, говоря так: “Каков был сий человек, его же лоб (череп. — А.К.)есть, таков будет и родившийся от нас”». Надпись, будто бы сделанная тогда же на чаше, почти в точности повторяла слова, некогда сказанные киевлянами своему князю: «Чужих ища, своя погу-бих» (или: «Чужих желая, своя погуби»).