Чтение онлайн

— Не советую, князь. Неужели тебе дороже какие-то там людишки, а не дружба с половецким ханом?

— Ты должен соблюдать договор между нами. Освободи людей, хан, в последний раз прошу!

— Да ладно тебе. Садись рядом, выпьем, закусим. За чаркой вина все забывается, а дружба только крепнет.

Иван развернулся и направился к отряду бродников, который охранял ворота.

— Видите вон тех половцев, что ведут русов? Разгоните эту шваль и освободите пленников!

Приказание было выполнено легко, баз осложнений. Половцы ускакали в крепость, а скоро из крепости посыпались кочевники, будто кто-то за ними гнался. К Ивану подъехал разъяренный Сартак:

— Значит, князь, забижать моих людей надумал? Так знай: Галич брать тебе придется своими силами, а мы возвращаемся в степь!

И, не дожидаясь ответа, поскакал вслед своим воинам.

Иван молча возвратился в крепость. Он понял, что дело его проиграно, только не хватало сил объявить это своим сподвижникам.

А утром прискакал разведчик и сообщил: на Кучелмин с большими силами движется Ярослав Осмомысл. Иван стал разворачивать свои силы, готовясь к решительному сражению.

Скоро появился неприятель. Галичане шли ровными рядами, соблюдая строй по сотням и десяткам. По опыту Иван знал, что строй удесятеряет силу войска, поэтому с тоской оглядывал свое воинство: оно стояло толпой, кто где захочет. Привычные к внезапным нападениям, грабежам и набегам, бродники не очень признавали воинских правил, и хотя воевали храбро, но их запала хватало ненадолго; в случае длительного сопротивления они тотчас старались убежать с поля боя и скрыться.

Учитывая это, Иван решил напасть первым, надеясь, что дружным напором опрокинет галичан, а потом в ходе преследования окончательно добьет и на их плечах ворвется в Галич. Главное, чтобы нападение бродников было дружным и сокрушающим.

Иван выехал перед строем, проскакал вдоль рядов, выкрикивая слова ободрения, а потом поднял свой меч и зычно призвал:

— За мной, братцы! Смелее!

Пустив своего коня в галоп, он вглядывался в линию врагов, выискивая Осмомысла. Перед глазами мелькали разноцветные щиты, нарядные одежды и плащи, строй противника сливался в пеструю массу, среди которой невозможно было угадать князя. Да и некогда рассматривать! Вот галичане уже близко, видны неподвижные кони, точно влитые сидели всадники, поблескивало на солнце оружие, доспехи, шлемы… Со всей силой врезался Иван в гущу противника, не помня себя, рубил направо и налево, только мелькали перед его взором оскаленные морды коней, разъятые в диком крике рты воинов, сверкали мечи и наконечники пик…

Выдержали стремительный удар галичане, не дрогнули. Чувствовал Иван, как ослабевал напор бродников, как остывал их пыл, пытался подбодрить их своим криком, своим примером, но уже некоторые начали отступать, а потом побежали все. Завернул коня и Иван, думая о том, как собрать свои силы в кулак и бросить в новое наступление. Он доскакал до исходного рубежа, развернул коня и увидел, как тронулось с места и двинулось вперед воинство Осмомысла. Шло оно неторопливо, соблюдая порядок в рядах, шло уверенно и настойчиво. И Иван понял: битва проиграна, длительного и организованного боя его бродники не выдержат и побегут. Многие уже начали пятиться, иные, бросая оружие, кинулись бежать. И тогда он дал приказ на отступление, чтобы сберечь людей от истребления.

Иван надеялся, что, разгромив его войско, Осмомысл вернется назад. Но тот упорно двигался вперед, пока не дошел до Берлада. Оставленный обитателями, он был сожжен дотла, а по следам Ивана мчался отряд дружинников с приказом схватить его и привести на расправу. Но Иван успел доскакать до Дуная, там пересел на лодку и переправился на ту сторону; через болгарские земли он добрался до Византии и остановился в одном из домиков на окраине Константинополя.

И потекли скучные и однообразные дни и месяцы. Иван опасался появляться в людных местах города, зная, что ищейки Осмомысла рыщут по столице, вынюхивают его следы. Ему не только нельзя было объявляться на Руси, но и показываться на улицах. У него выросла длинная борода и роскошные усы, волосы ниспадали на спину, в них густо пробивалась седина. Глядя в зеркало, он порой не узнавал себя. «Раз я сам себя не узнаю, — убеждал он себя, — значит, и люди Осмомысла не определят, что это я».

Сначала робко, а затем все увереннее стал появляться в городе. Особенно ему нравилось гулять по центральной улице, называемой Месой. Здесь жили в основном зажиточные. Большинство домов имели два этажа. Дома были кирпичными, крыши плоские, на них по вечерам выходили семьи, ставили столы, стулья, сидели, перекусывали, пили, прогуливались, отдыхали. Немногочисленные скатные крыши покрывались плитками и венчались крестом. Окна домов выходили во двор, а улица представляла собой бесконечный забор или глухие стены домов; в заборах были железные двери, запираемые на замок. Много было магазинов, они располагались в нижних этажах.

Улица упиралась в собор Святой Софии, грандиозное и красивейшее сооружение, возле которого можно было стоять часами, не уставая восхищаться красотой и величием. Посещал он ипподром, вмещавший до 40 тысяч зрителей. Сиденья в нем были мраморные. Между конными заездами выступали артисты и поэты, ставились театрализованные представления.

Еще на Руси он часто слышал о величии императорского дворца, но не думал, что он состоит из десятков зданий, расположенных на берегу Мраморного моря и обнесенных крепостной стеной. Здесь были резиденции императоров, в одном из них находилось правительство, стояло множество церквей и часовен, несчетное число зданий для прислуги, кладовые, шелкопрядильни, императорские фабрики и мастерские, где изготавливались предметы роскоши высочайшего качества для самого императора. Только слуг в этом комплексе работало до двадцати тысяч…

Заглядывал Иван на рынки. Их было несколько, располагались они в основном на площадях города. Проходил по торговым рядам, ни с кем не заговаривая, ни с кем не общаясь. Его никто не окликнул, не остановил, ни в ком он не вызвал подозрения. Больше всего тянуло в те места, где торговали русские купцы. Кажется, сидят возле своих товаров люди как люди, но он взгляда не мог порой оторвать от их лиц, одежды. Он стоял поодаль и с замиранием сердца прислушивался к их разговорам. И так хотелось подойти, поговорить, расспросить о Руси, что там произошло, кто властвует в Киеве, как в других княжествах, в Галиче… Но больше всех ему хотелось пообщаться с людьми из Чернигова, узнать как живет его супруга Агриппина, а главнее — здоров ли сын Ростислав, каков он собой с виду, в кого пошел — в отца или мать… Мысли о сыне не давали покоя. О нем думал постоянно, ему он даже снился несколько раз. Просыпаясь утром, Иван пытался восстановить образ, который только что приснился, но перед его взором возникало что-то расплывчатое и неопределенное, и он в отчаянии готов был расплакаться.

Тоска по родине, грусть по сыну его так измотали, что однажды он не выдержал, подошел к купцу, который показался ему серьезным и основательным, и спросил:

— Откуда прибыл, из каких мест?

— Да ты никак рус? — удивился купец. — А по одежде не скажешь. Если бы не твоя речь, подумал, что византиец. Как оказался на чужбине?

— Из рабов я. Половцы захватили, увезли в Крым, а там византийский купец купил. Десять годов у него отработал, сейчас вольноотпущенный.

— Как же тебя отпустили?

— Хозяину услугу крупную сделал, вот он меня и отблагодарил. Хороший человек, спасибо ему.

— А где на Руси жил?

— В Суздальском княжестве. Юрию Долгорукому служил, под его началом в походы ходил.

— Отбыл в мир иной князь Юрий, — вздохнул купец. — Я его в Киеве не раз видел, солидный был человек.

— А кто сегодня сидит в Киеве?

— Изяслав Давыдыч, черниговский князь.

— Неужто он? — обрадованно проговорил Иван.

— А что, приходилось встречаться?

— Нет. Но много слышал, — поняв свою оплошку, проговорил Иван. — Земля слухами полнится.

— Это верно, — поддакнул купец. — Хотя чаще всего хорошее лежит, а плохое летит.

Народу на рынке было мало, к ним подошли несколько торговцев. Завелся неторопливый разговор.

Вдруг один из купцов, пристально вглядываясь в Ивана, произнес:

— Что-то мне глаза твои знакомы. Ты, случаем, у князя новгород-северского Святослава Ольговича не служил?

У Ивана все похолодело внутри. Он знал, что в человеке больше всего запоминаются глаза, их не скроешь, они всегда на виду.