Чтение онлайн

Я лежу в кустах на опушке леса. Рядом со мной устроился Мончук и проводник-тавр с греческим именем Феофан. Тавры теперь законопослушные граждане княжества. Многие перебрались на жительство в Херсон. Феофан был мелким предпринимателем — перевозил грузы на телеге, запряженной одной лошадью. Сперва я нанял его на перевозку вина и масла на постоялый двор. Феофан похвастался, что знает все побережье от Херсона до Согдеи, поэтому и оказался в моем отряде. Он коренаст, с квадратным лицом, заросшим черной бородой, густой и всклокоченной, длинными жилистыми руками и кривыми ногами, отчего ходит вразвалку, как заправский мореман. Мы наблюдаем, как метрах в трехстах ниже и правее нас под присмотром сотни сельджуков пленные русские, десятков пять, заготавливают лес. Наверное, из него построят осадную башню, наделают лестниц, больших щитов и прочих приспособлений, необходимых для штурма города. Согдея еще держится. Сомневаюсь, что сил у осажденных хватит надолго, потому что сельджуков привалило немало — тысяч пять-семь. В городе, как мне сказали, было около двух тысяч жителей, включая детей, женщин и стариков. Многие сбежали в первые дни, когда сообщение с морем не было перерезано. Теперь берег патрулируют конные разъезды сельджуков. Не взяли Согдею до сих пор только потому, что город расположен на горе, представляющей из себя конусообразный каменный массив, который вдается в море. С трех сторон склоны горы обрывистые, только с четвертой, северной, она пологая. Там прорыт широкий ров, но сельджуки уже засыпали его. Город окружен каменной стеной высотой метров семь. На северной стороне пять башен, которые метра на три выше стены. Башни прямоугольные, немного выдаются вперед. Одна надворотная, более массивная. Неподалеку от нее валяются остатки двух сгоревших осадных башен и еще чего-то. Издалека я не смог разглядеть, а близко подходит опасно.

Мы высадились километрах в десяти от города. Ладью вытащили на берег и замаскировали ветками. Впрочем, маскировка мало поможет, если кто-нибудь будет проходить в тех местах. Надежда была на то, что там никто не ходит. Берег в том месте обрывистый и поросший густым лесом и кустарником. Оставил там трех дружинников. Не столько для охраны, сколько для оповещения, что ладью нашли и забрали или сожгли. Пока печальных новостей не было. Остальные дружинники расположились в лагере, который мы оборудовали в лесу западнее города. Со вчерашнего дня ведем наблюдение за осаждающими. Я выбираю места для нападения. Одно уже есть. Это долина на северо-востоке от нас, где пасется табун лошадей голов на пятьсот и полсотни коров под охраной трех десятков сельджуков. В табуне есть приличные боевые кони и несколько арабских рысаков. Именно такие лошади мне и нужны.

Падает срубленное дерево, и раздаются крики. Кого-то привалило. Многие пленные бросают работу и спешат к месту происшествия. Охрана не мешает им. Сельджуков разморило на солнце. Им лень сделать лишнее движение. Я замечаю, как ближний к нам русич, воспользовавшись тем, что охранники смотрят, как вытаскивают человека из-под упавшего дерева, юркнул в кусты и на четвереньках полез вверх по склону. Его исчезновение никто, кроме нас, не заметил.

— Перехватите его и приведите сюда, — приказываю я Мончуку.

Сотник бесшумно уходит вверх по склону. Там сидят пятеро арбалетчиков, готовые прикрыть нас. Взяв двоих, Мончук идет к тому месту, где должен появиться сбежавший из плена землячок.

Вытянутый из-под дерева человек тяжело ранен или мертв. Его кладут в стороне от места лесозаготовки и возвращаются к работе. Соседи сбежавшего заметили его отсутствие, но шум поднимать не стали. Они опять затюкали топорами, помогая своим врагам.

Мончук привел сбежавшего. Это молодой парень лет восемнадцати, довольно рослый, с кучерявой светлой шевелюрой и простоватым круглым лицом, покрытым белесым пушком. Дурак-дурак, а хитрый! В руке держит топор, боевой, с обухом в виде острого шипа. На парне грязная, порванная на правом боку рубаха, мокрая от пота вверху на груди и спине, и порты. Босые ноги такие грязные, что кажутся обутыми. Парень тяжело дышит и все еще не верит, что на свободе.

— Как зовут? — начинаю я разговор с ним.

— Ипатий, — произносит беглец после паузы, точно не сразу вспомнил свое имя.

— У кого служил? — спрашиваю я.

— У Олега, князя Курского, — отвечает он и сглатывает слюну.

— Много вас в сражении участвовало? — интересуюсь я.

— Наших, говорят, было около тысячи, да князь Святослав Трубчевский привел сотни три, да князь Мстислав Рыльский чуть поменьше, да половцев тысячи три, — рассказывает он.

То есть, силы были примерно равны.

— Как же вы с такой большой дружиной умудрились проиграть?! — с насмешкой произношу я.

— Так это, пловцы побежали, ну, и мы следом… — сглотнув слюну, оправдывается Ипатий.

— Нашли кому помогать! — с издевкой говорю я и продолжаю допрос: — Сколько ваших в плену?

— Говорят, поболе сотни будет, — отвечает он. — Остальные возле города башни на колесах строят и лестницы сколачивают.

— А где пленные половцы? — интересуюсь я.

— Помогают нашим строить, бревна носят, потому что больше ни на что не годны. — Парень опять сглатывает слюну и начинает улыбаться. — Они толкать будут эти башни к стенам, — сообщает он и заканчивает радостно: — В прошлый раз их свои многих перебили!

— Отведите его в лагерь, накормите, — приказываю я.

Пленные рубят лес до вечера. На двух длинных подводах стволы отвозят к тому месту, где строят башни. Закончив работу, идут в лагерь, который располагается в стороне от остальных осаждающих, в ложбине у леса. Там стоит белый шатер, возле которого дежурят десяток воинов и вокруг которого сооружено несколько шалашей и навесов. Из шатра время от времени выходят молодые женщины и юноша лет семнадцати, одетый в красный халат и черные шаровары и обутый в темно-коричневые полусапожки с вышитыми золотыми узорами на голенищах. На голове у него черная квадратная шапка с золотой заколкой спереди, которая держит три многоцветных окончания павлиньих перьев. Судя по тому, как он покрикивает на охрану, юноша — командир этого отряда. Пленных держат, как баранов, в загородке из тонких жердей. Скорее всего, сами пленные и соорудили его. На ужин им дали котел с какой-то кашей. Пленные ели ее руками. Сельджуки, а их в отряде человек двести, зарезали двух коров и зажарили мясо на костре. Аромат жареного мяса растекся по всей ложбине и прилегающему склону горы.

— Пора и нам поужинать, — решил я.

Цели определены. Ночью будем брать. Сегодня луна должна зайти сразу после полуночи. Ее света как раз должно хватить, чтобы точно и бесшумно выйти на исходные позиции, а действовать будем в темноте.

Я разбил свой отряд на две части. Десять человек под командованием Мончука отправились захватывать табун лошадей. Остальные под моим чутким руководством пошли резать сельджуков в ложбине. Я так и не научился до сих пор ходить по лесу бесшумно. Мои дружинники ступают тихо, а я время от времени наступаю на сухую ветку. Треск раздается такой, что должно быть слышно в Согдее.

К счастью, шум в лесу не привлек внимание сельджуков. Наверное, выросли в безлесной зоне, не умеют различать лесные звуки. С нашей стороны караул не выставляют. Два человека сидят у костерка рядом с загоном, в котором держат пленных, еще двое на дальнем от нас конце ложбины, неподалеку от дороги, связывающей город с равнинной частью полуострова. Видимо, нападение ждут только оттуда. Рядом со мной лежит Будиша и ковыряется в зубах тонкой палочкой. Зубы у него плохие, и половина отсутствует. Один зуб он выдернул при мне, сам, рукой. При этом выражение лица у него было такое же спокойное, как при ковырянии. У большинства людей тринадцатого века очень здоровые зубы. Сказывается отсутствие сахара в рационе большинства. Сахар уже научились делать, но привозят его с Ближнего Востока в малых количества, поэтому многим он просто не по карману.

Луна постепенно бледнеет, словно тает в кислоте. Темнота становится всё гуще и гуще.

— Пожалуй, пора, — шепотом произношу я.

— Да вроде бы, — соглашается Будиша, сплевывая кусочек палочки.

Сотник встает и бесшумно растворяется в ночи.

Я не видел, как две пары дружинников подкрались к караульным. Заметил только две тени возле костра у загона. Оба сельджука были убиты бесшумно. Видимо, в этот момент убили и вторую пару караульных, потому что, когда я перевел взгляд на них, оба уже не сидели, а лежали рядом с костерком, пламя которого освещало их тела. Дальше я не видел, но чувствовал движение в лагере врага. В одном месте кто-то тихо застонал, в другом — захрипел, захлебываясь собственной кровью, в третьем храп оборвался. Сельджуки умирали, так и не поняв спросонья, что происходит.

Жизнь военного — это продолжительные периоды тренировок и спокойной жизни и короткие мгновения боя, когда за несколько часов и даже минут надо применить всё, что ты умеешь и можешь, и выиграть. Иначе все предыдущие годы тебя зря кормили и обучали. При этом готовым к бою надо быть постоянно и повсеместно. Особенно, если ты рядом с противником. Стоит расслабиться, втянуться в бытовуху — и однажды не проснешься.

Ко мне вернулся Будиша и доложил:

— Одного взяли живым, как ты приказал. И еще те, кто в шатре.