Чтение онлайн

Лев Диакон постарался забыть этот случай, отмахнувшись от него, как от назойливой мухи.

Он вспомнил, что ему предстоит ехать с посольством к Святославу и следует всё это описать. Он стал искать подходящих фраз, которые не коробили бы царственного читателя и долго не мог найти подходящего тона к новому сочинению. Ясная, прямая, правдивая, свободная речь и мысль теперь казались ему опасными, неуместными, колючими. Он стал писать всё-таки через силу, выдавливая из себя каждое слово, которое он искал в памяти и которое было ему отвратно.

– Варвары у ворот! Этот жуткий возглас, издавна заставлявший содрогаться ромеев, раздаётся ныне вновь и в доме простолюдина, и в самих Золотых палатах.

Иоанн Цимисхий сидел не на тронном кресле, а на ложе и без царственных знаков отличия: без диадемы, без скипетра, без пурпурного одеяния, сидел по-домашнему, только в короткой, доходившей до колен, тунике с простенькой нарукавной обшивкой, как у рядового сановника. С глазами, воспалёнными от бессонницы, устремлёнными поверх голов, сидящих перед ним царедворцев, срывающимся голосом, лишённым привычной выспренности, василевс выкрикивал об ужасных невзгодах, постигших страну, об изменниках, прокравшихся в ряды войск и даже в Священные палаты. Царедворцы, подавленные ужасом всеобщего смятения, только повторяли:

– Владыка… Преогромная туча еретиков… Злейшие и мерзостнейшие учения… Бесстыдство подлой черни…

– Вид у богумилов хмурый, лицо закутано, ходят с понурой головой и шепчут себе под нос…

– Зло скрывается и под богатым плащом, - обрывал василевс.

Царедворцы вздрагивали.

Уже одно только это пренебрежение к прославленной византийской репрезентативности свидетельствовало о небывалой растерянности василевса. Обняв его ноги, у постели распростёрлась измученная и бледная Феофано, растрёпанная, ещё не прибравшая себя после бессонной ночи. Глаз не смыкала. Всю ночь василевс проверял посты и дозоры, боясь проникновения во дворец шпионов, мятежников, заговорщиков. На рассвете он вернулся мрачным и взвинченным. В столице при общем смятении и кошмарных слухах вспыхнули пожары. Поджигал неизвестно кто. На улицах грабили, убивали, насиловали. На ипподроме взбешённая толпа металась в поисках сановников, чтобы с ними расправиться и орала:

«Хлеба!»

Третий год недороды, войны напрочь истощили страну и обезлюдили. Голод изнурял плебеев и обогащал спекулянтов. Было множество причин, чтобы василевс потерял самообладание. В общественных местах неизвестные фанатики православия возбуждали толпу напоминанием того, что бедствия, постигшие державу, насланы богом в наказание за беззаконность восшествия на престол царствующего Иоанна Цимисхия.

– Кровь невинно убиенного Никифора вопиет к небу!

Среди солдат, приверженных памяти покойного василевса, распространялся глухой, но упорный ропот.

Племянник Никифора Варда Фока захватил азиатские владения и уже объявил Цимисхия низложенным. К мятежу присоединились еретики павликиане, образовав свои отряды и скрываясь в пещерах. Варда Склир, которого василевс отозвал из Фракии и перебросил на Восток, завяз там в изнуряющей и безнадёжной борьбе с сарацинами и Вардой Фокой. А тут ещё этот презренный и неугомонный Святослав оказался у стен самого Константинополя.

Ужас сковал всех собравшихся на тайный совет. Но и эти самые близкие к василевсу лица, собравшиеся искать выхода из создавшегося положения, не были единодушны. Патриарх Василий, хотя на первых порах и казался примирённым и даже пошёл на уступки, когда Иоанн Цимисхий отменил законодательство Никифора, ограничивающее патриарха и ущемляющее церковь, всё-таки не был вполне доволен Иоанном. Всех этих уступок Василию было мало. Твердокаменный изувер и фанатик Василий, став патриархом, оказался строптивее своего предшественника и при каждом случае напоминал Иоанну Цимисхию о необходимости, да поскорее, обручиться с порфирородной царевной Феодорой, дочерью Константина Багрянородного, а преступную красавицу Феофано забыть навсегда. Цимисхий медлил с бракосочетанием. Безобразная, старая и глупая Феодора была ему ненавистна. И царь был вправе ожидать от упрямого и невежественного патриарха тайных интриг и поэтому скрытно уже возненавидел его, но пока не имел ни сил, ни уверенности, что сумеет и его свалить. Он хорошо понимал, что придурковатый и юродствующий по обету патриарх знает его намерения, и если фортуна готовит царю тяжкие испытания, изувер с охотой утяжелит их. Но пока глава церкви выжидает и колеблется.

Этого бесстрашного вояку, грозного василевса, пугала елейная твердокаменность монаха. Проницательный полководец чувствовал, что это недаром. И он был прав. Может быть, в ту пору в Византии и был только единственный человек, который не боялся Святослава, прихода руссов в Константинополь. Этот изнурённый постами и церковной службой старик, держал в своих руках теперь все вероисповедные нити на Востоке Европы, имел свои уши и глаза и в сёлах, и в городах, и в столице Болгарии, даже в стане Святослава, где было немало христиан.

И патриарх, который больше притворялся простаком, чем был им на самом деле, прекрасно был осведомлён о том, что Святослав равнодушен к делам веры и даже не против был принять христианство для внесения единомыслия в государство. К тому его настойчиво склоняла в своё время и покойница мать, но он опасался лишь отчуждения и насмешек дружины, в которой преобладали язычники.

Это вероисповедное вольнодумство было на руку патриарху: тем крепче при случае станет его духовная власть над душами новообращённых варваров. Вот почему он их не боялся. Он твёрдо был уверен, что перешедшие в христианство варвары становятся более покорными, чем мятежные соотечественники, понаторевшие в надоедливых еретических спорах. Пламенное простодушие обращённых славян ему чрезвычайно импонировало и льстило. Втайне он даже допускал, что уж ни рука ли Провидения направляет великого русского князя в утопающую в грехах и пороках столицу с развратным дворцом и многократно осквернённым клятвопреступлениями и цареубийствами Золотым троном.

Кроме того, он был стар, немощен, суеверен, мнителен и наказание василевса и его ближайших соратников казалось ему волеизволением свыше. Он никогда не роптал на бога и всем невзгодам мира искал источник в растлённом законоотступничестве державных властителей, а он-то уж постиг изнанку их душ и те пути, по которым они пробирались к земной власти, и образ их жизни, попирающий все моральные каноны христианского вероучения. В тайниках сердца он считал Цимисхия величайшим грешником, уготовившим себе геенну огненную, и даже был доволен, что тот испытывает страх, трепет и небывалое смятение.

Патриарх сидел в кресле как судья и пронзал испепеляющим взглядом полуголую Феофано. Её присутствие здесь он считал неслыханным кощунством.

Феофано, которую тут же после убийства мужа Цимисхий отправил в заточение в угоду общественному мнению и требованию патриарха Полиевкта, он потом тайно вернул и поселил у себя во дворце, а тут уже открыто предавался сладострастию при затаённой ненависти всего духовенства и многих сановников.

Феофано только и искала случая отомстить новому патриарху или извести его, но пока не знала, как это выполнить. Во дворце патриарх был сугубо насторожен и не прикасался к яствам.

Паракимонен Василий, опытный политик и притом умный чиновник, сейчас, насупившись, молчал. Его мнение о царях определялось не их личными качествами и не его собственными эмоциями, а сухим и точным расчётом: с кем останешься жив, если его сторону примешь. Паракимонен никогда не ошибался в расчётах. Цари враждовали, сменялись, погибали от рук заговорщиков; войны начинались, продолжались и кончались, мятежи вспыхивали и жестоко подавлялись, а без паракимонена не обходился ни один новоявленный властитель. Лукавый евнух наперёд предвидел судьбу каждого повелителя, которому служил, и всегда верно угадывал, когда надо изменить ему. Он уже сейчас, за это короткое время, когда Святослав второй раз завоевал Болгарию и вторгся в пределы Византии, основательно взвесил ситуацию и пока предпочёл поддерживать Цимисхия.

Конечно, он знал, что у царя много внутренних врагов и соперников. И не только Калокир, открытые домогательства которого были всем известны; и не только Варда Фока, захвативший области в Малой Азии и добивающийся византийского престола; многие другие честолюбцы, которые в империи никогда не переводились, домогались того же.

И кто только не перебывал на Византийском престоле. В данном случае все претенденты на престол казались паракимонену легковесными. Цимисхий, кроме прочего, импонировал ему исключительной храбростью, блестящим знанием военного дела, тонким и острым умом и исключительной образованностью. И это царь сам хорошо знал, поэтому пока и доверял своему паракимонену. И сейчас ждал от него самого дельного совета.