Чтение онлайн

— Искреннее и ревностное наше желание одно: сохранить Крымский полуостров со всеми принадлежащими ему народами в доставленной нашими трудами и попечением свободе и независимости… Отправлением к вам торжественного посольства Россия оказывает со своей стороны уважение, которое свойственно только от знатной в свете державы подобной себе державе оказывать. И коль мы решились почтить вашу светлость подобным торжественным посольством, то было бы противно чести и достоинству нашей империи предлагать после этого какие-либо способы к порабощению Крыма. Одним словом, мы ищем все способы доказать татарским народам наше твердое к ним благонамерение, а всему свету дать пример признать Крым в качестве свободной и независимой области. И когда сие общее признание приобретется, тогда и для Порты больше будет убеждения отступить от мнимого своего права на Крым… Вот почему ныне требуется скорое и окончательное свершение нашей негоциации, доказывающей, с одной стороны, всему свету независимое татарское состояние, а с другой — определяющей способы его сохранения со стороны империи на будущие времена.

Щербинин замолчал, довольный основательностью и изяществом своей речи.

Сагиб-Гирей выслушал переводчика и, глядя мимо посла, спросил:

— Зачем вольного человека охранять? Он же вольный.

— Вольность без охранения не есть вольность, — сказал Щербинин. — Она всегда может быть подвержена похищению.

— Кем?

— У каждой державы есть и недруги, и приятели. Одни стараются поработить свободный народ, другие же помогают защищаться от покушений… В договоре, который нам надлежит подписать, названы артикулы, определяющие способы защиты вашей вольности.

— Господин Веселицкий видит эти способы только в уступке наших крепостей и долгое время вымогал их.

— Учиненное от господина резидента домогательство, — примирительно пояснил Щербинин, — единственно источник свой возымело от торопливой его ревности видеть Крым в безопасности. На самом же деле злых намерений он не имел. Хотел только лучше высочайшее повеление исполнить.

— Что мы должны подписать?

— О, сущую малость… Трактат, в котором будут означены пределы нашего обережения вашей вольности. И акт, где содержалось бы ваше собственное предъявление о твердом намерении хранить приобретенную вами вольность.

— Минувшим летом мы уже трактовали с Долгорук-пашой. Акты были отправлены с депутатами в Петербург и там приняты, о чем ее величество уведомило меня и крымское общество… Разве этого мало?

— Все те акты остаются в силе! Однако следует положить прочное окончание начатому делу присвоением ему надлежащего формалитета. Я готов представить вашей светлости прожект трактата немедленно… А через неделю его можно подписать.

— В скорую работу вмешивается шайтан, — сказал Сагиб-Гирей. — Акт о вечной дружбе в один день не пишется!.. Я на неделе пришлю депутацию в ваш лагерь. С ней и обсудите…

Тем же порядком, под звуки медных труб посольство покинуло Бахчисарай, направившись к лагерю.

За обедом Евдоким Алексеевич раздумчиво сказал Веселицкому, приглашенному к генеральскому столу:

— Ожидать, что татары сразу подпишут трактат, увы, не приходится. С этим надобно смириться… И упрямство их, как бы раздражительно оно ни было, принимать покорно, не отступая, однако ни на шаг от задуманного… Приличные внушения, изъяснения и настоятельства, соединенные с терпеливостью, с наружным уважением их взаимных вопросов и ответов и с возбуждением собственного их рассудка и внимания — вот те орудия, которые могут быть полезными и удачными.

— Я сии орудия почти год использую, но все впустую, — отозвался Веселицкий, обгладывая жареное гусиное крылышко. — Упрямство их безгранично… А коварство, нарушение данного слова — дело совершенно обыденное.

— Ваши домогательства встретили затруднительства из-за чрезмерной торопливости и требовательности. Зная свойственную магометанам недоверчивость к христианам, следовало вести себя разумнее… Воображение хана и его правительства наполнено опасностью притеснения, которое, по их варварскому мнению, ждет Крым при переходе в наше подданство. И ваше упущение заключается в недостаточном изъяснении им, что обращать татарские народы в свое подданство высочайший двор не намерен… Протекция — да!.. Но не подданство! — повторил Щербинин.

Веселицкий, задетый упреком, понял, что у Щербинина сложилось недоброе мнение о его резидентской деятельности. Он хотел возразить, но Евдоким Алексеевич жестом остановил его:

— Дело прошлое, господин статский советник. Не тревожьте себя оправданиями.

Веселицкий потупил взгляд и с преувеличенным вниманием стал тыкать вилкой в салат.

— Нынче у нас одна забота, — продолжил Щербинин, не обращая внимания на чувства резидента. — Сколь ни были бы татары ожесточенными в своем упрямстве, все затруднительные преткновения могут быть разрушены и истреблены, а само встревоженное магометанство успокоено, если мы преуспеем искусным образом открыть им глаза на собственную их пользу в том, в чем с нашей стороны ищется соглашение.

Евдоким Алексеевич отодвинул пустую тарелку, глотнул из бокала желтого сладкого вина, шумно вздохнул и, подцепив вилкой кусочек лимбургского сыру, сунул в рот.

— По собственной воле они глаза не откроют, — скучно сказал Веселицкий, раздосадованный упреками генерала.

— Откроют, — возразил Щербинин, прожевывая сыр. — Правда, если МЫ им в том поможем… — Он снова взял в руки бокал, отхлебнул и, разглядывая на свет золотистое вино, спросил: — Среди людей хана у вас знакомства обширные?

— В приятельстве со многими состою.

— Вот на них мы и должны опереться в предстоящей негоциации.

— За все придется платить.

— Об этом не беспокойтесь… Для облегчения домогательств я имею на чрезвычайные расходы тридцать тысяч рублей. И подарочных вещей на двадцать тысяч. Сколько надо — заплатим!.. А вы возвращайтесь в Бахчисарай и не теряйте времени.

Щербинин вытер губы белоснежной салфеткой, кинул ее на стол, тяжело поднялся и, не прощаясь с Веселицким, направился к своей палатке.

Но отдыхать ему не пришлось: генералу представили нарочного — молодого прапорщика, прибывшего из Петербурга и терпеливо дожидавшегося окончания обеда. Сев на кровать, Евдоким Алексеевич принялся вскрывать пакеты.

В рескрипте Екатерины повторялось требование склонить хана на уступку крепостей, но в случае крайнего упорства — сделать снисхождение:

«Совершить желаемый с ним формалитет, поступая на умягчение и помещение одного слова вместо другого, но равносильного, тоже понятие подающего, а грубому и варварскому их воображению ласкающего… Нужда и дело единственно в том состоят, чтоб помянутые крепости, которые составляют всю дальновидность нашей о татарах системы, остались в наших руках, к чему главнейший пункт негоциации и заключаемого с татарами трактата и относится».

Никита Иванович Панин был более практичен — в своем письме он предложил слова «оные крепости уступаются» заменить в случае необходимости на другие сочетания: «оные крепости приемлются в здешнее содержание» или «оные крепости содержаны будут с Российской стороны».

Обсуждение проекта договора о союзе и дружбе между Россией и Крымским ханством началось одиннадцатого июля.

Для заседаний установили в русском лагере отдельную палатку — просторную, с затянутыми кисеей окошками, настелили ковры, поставили покрытые малиновыми атласными скатертями столы для делегаций, десяток хороших стульев.