Князь Ядыгар
Шрифт:
Сложно не согласиться с Рыльским Е. Х. в том, что появление искомой фузеи не могло стать результатом исключительно Божьего откровения [хотя нельзя не признать, что многие творения русских оружейников несут в себе искру Божьего откровения]. Ведь при всей своей внешней неуклюжести и схожести с более ранними образцами, в русской фузее [наиболее сохранившийся экземпляр храниться в Российском императорском оружейном музее и датируется 1552-1553 гг.] воплотились совершенно оригинальные и новаторские конструкторские идеи, которые подразумевают мощную оружейную школу с глубокими корнями. В частности, известный исследователь российского огнестрельного оружия Корнеев Р. Т., отмечая исключительную удачность, простоту и эффективность ударно-кремневого механизма фузеи, ищет ее истоки у испанских и голландских оружейников...
Я же призываю обратить наше внимание на Восток, где огнестрельное оружие, в том числе и с разными вариациями ударно-кремневого механизма, было известно уже давно. Можно предположить, что те самые фузеи, ставшие прототипом знаменитого на всю Европу русского мушкета «Единорог», появились изначально в Казанском ханстве, будучи привезенные или из Китая или из Османской империи. Неслучайно, летописец связывает их появление с именем последнего казанского хана, которые будто бы и преподнес из в дар царю Ивану IV...».
_______________________________________________________________
От срока, к которому должен был готов обещанный царю скорострельный мушкет, осталось чуть более двух недель, а сделано было едва ли полдела. С грехом по полам, моей кузнечной и ювелирной команде удалось собрать и установить в мушкет одиннадцать ударных замков. К моему удивлению, эти монстрообразные железяки, ничуть не напоминавшие миниатюрные и красивые изделия из моего времени, работали: курок взводился, кремневый боек щелкал и высекал едва ли не сноп искр. Были выкованы едва ли не полуметровые штыки для мушкетов, смотревшиеся очень внушительно и грозно. Казалось, оружие готово для полевых испытаний и остались какие-то несущественные мелочи: отмерить весами пороховые заряды, изготовить более или менее одинаковые шарики – пульки из свинца, смастерить пруток-шомпол. Однако, я словно несущийся на полном ходу железнодорожный состав наткнулся на препятствие, которым стала самая обыкновенная бумага!
Одним из секретов скорострельности мушкета были эрзац-патроны – небольшие бумажные цилиндрики со строго отмеренной порцией пороха и свинцовой пулькой. При первом приближении этот вопрос мне показался пустяковым. Собственно, что тут сложного? Накромсал бумажных прямоугольников, которые затем свернул в трубочки. Последние аккуратно заполнил порохом и шариком-пулькой. В реальности же, все оказалось гораздо хуже! Здесь не было бумаги от слова совсем! Я «сунулся» к царским дьякам, ведавшим воинской канцелярий и судопроизводством, затем в походную церквушку, однако везде встречал мычание и недоуменные лица. Правда, один из дьяков, седой как лунь старичок, сжалился над моим страдальческим видом и кое-что пояснил.
– Так, нету у нас, княже, никакой такой гумаги. У немчинов это, а у нас все по старине устроено, – он вытащил из берестяной коробочки на своем боку свернутый коричневатого цвета рулончик и развернул его на моих глазах. – Для баловства какого али по малой какой надобности на бересте пишем, а по государевым делам на добрым делом выделанной телячьей коже, называемой по-гречески такоже пергамент, – продолжил он рассказывать. – Бабы кожу юного теляти скоблят и в извести держат десять или одинадцать ден. Потом сушат в темноте и пемзой посыпают, пока он крепость не наберет...
Я же к концу его уже почти не слушал. Прозвучавшее слово «пергамент» заставило меня кое-что вспомнить, чем собственно, замерев столбом, я сейчас и занимался. «... Вот же я дубина! Бумага же в России при Ване была не просто редкостью, а драгоценной редкостью. Помниться хозяин антикварного салона говорил, что за десяток криво обрезанных коричневатых листов сейчас могли смело просить серебряк. Если же какой купец привозил белую и мягкую бумагу из Мадрида или Генуи, то здесь уже цена пяти листочков могла вырасти и до золотого». В салоне я работал большей частью занимался холодным и огнестрельным оружию и, естественно, мало вникал в особенности работы с древними рукописями, что, собственно, сейчас мне и аукнулось.
– … Благодарствую, княже, – дьячок с достоинством поклонился за две упавшие ему в ладони монетки и добавил еще кое-что. – Ты, вот что, княже. Попробуй, к отцу Евстафию сходить. Он тут, недалече, обретается. Людишки сказывали, что гишпанец один ему особую бумазею оставил. Говорят, больно ладная она и мягкая. Для доброго дела, чай он и поделиться...
До Евстафия, одного из сотен походных священников, направленных московским митрополитом для окропления православного воинства в поход на Казань, я добрался не сразу. Почти час мне пришлось месить грязь и снег в поисках этого неугомонного священника, успевшего за это время и двоих младенцев окрестить, и место для новой церкви присмотреть, и исповедь у какого–то страждущего принять. Словом, когда я его все-таки нашел, мою одежду, несмотря на легкий мороз, можно было выжимать от пота.
– Доброго здравия, отец, – Евстафий оказался небольшого роста, довольно упитанным и, буквально, излучал энергию. – Дело у меня до тебя важное, самим Великим Государем порученное.
Упоминание царя его тут же сдуло словно воздушный шарик. Он весь как-то подобрался, и мелко-мелко задышал.
– Говорят, есть иноземная бумага у тебя? – глазки у святого отца ту же забегали, как у пойманного вора. – Не бойся, в накладе не останешься, – с этими словами я выразительно потряс кожаным кошельком-мешочком, содержимое которого сразу же отозвалось приятным звоном. – Все, что у тебя есть возьму.
«Ого-го, как ты друг любезный возбудился! Видно, за деньги и Родину продашь». Заинтересованно засопевший толстячок, быстро оглядевшись по сторонам, махнул рукой в сторону небольшого и хлипкого на вид шалаша. Забравшись внутрь, я старался не дышать, опасаясь, что это все вокруг меня сейчас развалится.
– Смотри, княже, вот она родимая, – старик выкопал из-под земли плотный сверток и водрузил его себе на колени. – Гишпанская бумазея, ни чета нашему пергаменту. Как молоко бела, – он развернул овечью шкуру, вытаскивая на свет десятка два криво обрезанных светло-серых листа. – Баская бумазея, – нахваливал он товар, гладя верхний лист скрюченными заскорузлыми пальцами. – Весточку своей любушке напишешь на такой бумазее, она и рада будет...
Мне же выбирать было не из чего. Эти непонятно как оказавшиеся у священника листы испанской бумаги были для самым меня настоящим спасением – моим шансом исполнить поручение царя и, как можно скорее, добраться до Москвы.
– Дам шесть полновесных золотых дирхема, старик, – я отсчитал прямо на бумагу шесть тускло блеснувших желтым кругляшей. – И вот еще что...
Мой блуждавший по скудному убранству шала взгляд вдруг задержался на парочке липовых дощечек с какими-то рисунками, что скромно притулились рядом с небольшими глиняными кувшинчиками. «Что это? Дощечки какие-то... Рисунки, вроде. Рисунки! Б...ь, рисунки!». Мне вдруг пришла в голову совершенно безумная идея о том, как мне возвратиться домой. «Зачем мне рваться в Москву? Вдруг та икона окажется пустышкой? И что потом? На запад? Искать да Винчи, Веласкеса? Черт, один уже того, умер, второй, наоборот, еще не родился... Надо просто найти хорошего художника, который мне нарисует картину-портал. Не получиться, найду другого, третьего, четвертого! Не поможет, найму на западе лучшего...».
– Старик, в этом кошеле больше полусотни таньга. Видишь? – я дал ему заглянуть внутрь, где поблескивало целое состояние. – Я дам еще столько, если ты нарисуешь мне картину, – старика аж затрясло от жадности; и в какой-то момент мне даже показалось, что его вот-вот удар стукнет. – Такую, чтобы как живая, чтобы настоящая, – тот завороженно смотря на деньги, закивал головой. – Понимаешь? Чтобы пробирало... Знаешь, что нарисуй мне...
Я думал не долго. Собственно, ничего толком не зная об особенностях создания картин – порталов, мне и особо-то выбирать было не из чего.