Чтение онлайн

Так я стал столь любимой в Отечестве жертвой. И все русские революционеры, прибывавшие в Париж, теперь непременно бывали у меня…

Мне аккуратно привозили нелегальную прессу… Я прочел в подпольной газете гневные горькие слова о том, как народ проявил рабское равнодушие к факту цареубийства. И ничего, ожидаемого нашими террористами, не случилось – ни баррикад, ни революции. «Только глухая тоска о несбывшемся черной тучей вползала в сердце…» – писала в отчаянии (не забывая о пафосе) какая-то народоволка.

И еще одно свое обещание исполнил мой знакомец Кириллов… Уже вскоре все французские газеты с изумлением писали о том, как русская тайная полиция вмиг стала умной и могущественной. И стремительно закончила историю неуловимого прежде Исполнительного Комитета «Народной воли» – «великого И. К.».

Софья Перовская и почти все остальные члены Исполнительного Комитета один за другим были арестованы. Бежавший в Париж революционер Г-н рассказал мне об их заточении в Петропавловской крепости. Самой большой пыткой для многих из них становилось свидание с родителями… Даже Сонечка не выдержала – рыдала в объятиях матери. И Баранников прослезился, увидев любимого брата. Но во время суда они сумели собраться. Сидели с презрительными усмешками. И когда прокурор рассказывал о царской крови, о невинных людях, ставших жертвами взрыва, раздался оглушительный, нарочитый хохот Желябова. И прокурор произнес фразу, которую, как я прочел во французских газетах, повторила Россия: «Когда люди плачут, Желябовы смеются».

Медленный крестьянский мозг Желябова принял на веру утверждение моего гувернера о том, что «чем хуже, тем лучше для дела революции». И это высказывание давно стало моралью «чистейших сердцем»…

Впрочем, смешно, что это я рассуждаю о морали!

Во время их заточения в Петропавловке случались и парадоксы. Ко мне пришел на обязательный поклон знаменитый либеральный адвокат. Он и рассказал: пока шло следствие, один из приговоренных – динамитчик Кибальчич, которого он защищал, написал в камере какую-то гениальную работу (на воле не успел заняться ею, был занят делами поважнее – взрывал царя). И вот теперь время появилось.

– Когда я приходил к нему в камеру, я был поражен: он занимался делом, ничуть не касающимся настоящего процесса. Он был погружен в изыскания о каком-то снаряде, который будет летать в космосе. И умолял начальство тюрьмы об одном – нет, не о помиловании – о том, чтобы ему дали возможность дописать математические изыскания. Они, конечно же, отказали, но он успел закончить и представил свой труд начальству. Он просил меня посодействовать опубликованию проекта, но что я мог… Теперь его труд лежит где-то в тюремном архиве.

И я дал денег, чтобы выкупить и издать сочинение. Однако, как и положено в любимом Отечестве, деньги украли, а работа бедняги, должно быть, навсегда исчезла в архивах.

Статью о конце народовольцев я прочел уже в Женеве. На балконе своего любимого отеля, поглядывая на простирающееся перед глазами бескрайнее озеро, на чинно разгуливавших горожан, я читал отчет с родной «немытой России». Пятеро «первомартовцев» (как их теперь называли), в том числе несчастная сладкая парочка – Желябов и Сонечка, были приговорены к виселице.

Один из приговоренных, тот жалкий мальчик, бросивший первую бомбу, молил Императора оставить ему жизнь. Он просил дать ему возможность любым каторжным трудом и страданием искупить свой грех – так боялся попасть в ад за свои земные дела. Но богобоязненный Саша не стал даже рассматривать просьбу. Доброму глупцу «нимфа Эгерия» сумел внушить: Россию следует лечить строгостью, железным кулаком, как завещал его дед.

Когда вешали моих знакомцев, повторилась история с повешенными декабристами. Один из них сорвался из петли и во весь рост распластался на помосте. Его подняли, повесили вновь, и еще раз не выдержала отечественная веревка. Когда вешали в третий раз, палач набросил на него вторую петлю и для верности повис на ногах несчастного…

Сонечка осталась верна себе. Как писал мой корреспондент: «На эшафоте все время насмешливо улыбалась, оглядывая толпу… На нее надели балахон и башлык на лицо…» Мне долго мерещилось хрупкое тельце, которое я ласкал, в смертном балахоне. И то, как оно дернулось судорожно в петле, как закачалось на ветру… После казни добрых полчаса их не снимали с виселицы… И они висели на переполненной войсками и народом площади – в белых саванах и башлыках, закрывавших лица. Висели страшными бесформенными кулями.

Мне было интересно выяснить судьбу других моих знакомых – Баранникова и, конечно же, Нечаева, но никто ничего не знал. Было известно лишь, что оба приговорены к пожизненному сроку.

Слава моя росла. Помню, в знаменитом парижском кафе «Ротонда» ко мне подошел какой-то юнец. Путаясь, смущаясь, начал говорить, каким примером являюсь я для него и как, подражая мне, он стал революционером. Я попытался объяснить ему, что он губит свою жизнь и потом пожалеет об этом, но увидел изумление, разочарование и… ненависть на его лице.

Не знаю, что больше меня раздражало в наших революционерах – безмозглые разговоры или восхищение мною. Пожалуй, последнее. Но самое смешное: ненавидя Революцию, весь парижский период я давал большие деньги на революционное движение в России. Приходилось поддерживать репутацию…

Между тем в Отчизне продолжало сбываться все, что обещал Кириллов.

Оказалось, в день убийства Александра Второго вместе с каретой царя повернула и несчастная наша русская история. И опять не туда. На историческом повороте (в который раз!) Россия избрала неверный путь… Начались глухие годы. Мой знакомец Победоносцев вместе с неподвижным тучным Сашей умело заморозили страну. В России остановилось время. Там ничего не происходило. Тишину немного разорвало странное крушение царского поезда. Неужели опять объявились «наши»?.. Нет, попросту не выдержали отечественные рельсы. И гигант царь удержал на своих руках потолок разрушенного вагона, чем спас семью…

Рельсы, веревки – все у нас не годится…

И вновь тишина… Как во времена его деда, страна помешалась на национальном величии. Саша ввел в армии псевдорусские уродливые казацкие шаровары, заправлявшиеся в сапоги. Ужасающий псевдорусский стиль царствовал и в архитектуре… Европа издевалась над радостями нашего «квасного патриотизма», беспощадной до смешного цензурой и государственным антисемитизмом.

Царь Саша по-прежнему ненавидел балы и приемы, редко приезжал в опасный Петербург, предпочитая жить в Гатчине. Я хорошо помнил этот великолепный дворец, отстроенный несчастным Павлом. Но его великолепные парадные залы оставались пустыми. Вместе с Минни и детьми царь поселился на антресолях, в бывших помещениях для слуг. Я помню, как еще при мне в эти маленькие комнаты с необычайным трудом внесли рояль – такие они были узкие. Но как и его дед, высоченный Николай Первый, гигант Саша обожал все небольшое, буржуазно-уютное. Его голова в гатчинских комнатах касалась потолка…

Он никак не мог забыть умиравшего отца и террор… В Гатчине цепь часовых была выставлена вдоль всей ограды, караулы день и ночь дежурили внутри гатчинского парка. Александр Третий жил затворником… Мне писали, что, поддерживая в нем страх и ненависть к либералам, ему время от времени подкладывали в кабинет прокламации террористов. И эти таинственные, несмотря на всю небывалую охрану, необъяснимо появлявшиеся знаки мятежников вызывали приступы ярости. Кто распоряжался этой игрой? Победоносцев? Кириллов? Или оба сразу?