Чтение онлайн

– Пушкари! Разогнать поганых!..

Софья Витовтовна радостно усмехнулась, а воеводы приказали пушкарям, чтобы палили из пушек и пищалей по басурманам. Пушкари враз ударили по татарам, и те, по обычаю своему, тотчас же ускакали и скрылись.

Владыка Иона с посветлевшим лицом обернулся к Юрию, благословил его и громко произнес:

– Указует тобе Господь пути к воеводству, да будешь ты грозой татар.

С этого дня прошел страх у всех осажденных во граде, и только ждали они – скорей бы догорели посады, ослабли бы муки «от великия истомы огненныя и от дыма», чтобы со всей силой, не щадя живота, бить можно было басурман.

Первые дни татары сами всякий день приступали, чаще всего скопляясь у Боравинских ворот, а иной раз и со всех сторон Кремля. Но осажденные всякий раз метко били по врагу, отворяли ворота, врывались в толпы ордынцев, рубили их саблями и обращали в бегство. Татары же, по обычаю ордынскому, мчались к засадам своим, стараясь заманить преследователей, но русские, зная это, возвращались обратно к воротам и затворялись опять.

Знали русские воеводы и то, что не любят ордынцы терпением и настоянием брать, а только норовят срыву хватать, надеясь на первый удар, – и решили покоя не давать степнякам. Нападать стали, делая вылазки в часы молитв, особливо в утренний, ранний намаз и поздний, вечерний. Нападали и среди ночи, когда люди крепче всего спят.

Измаялись, измотались татары, словно не они в осаде Москву держат, а сама Москва осадила их, да и засуха все стоит без перемены. Солнце, как огнем, палит, повыжгло всю траву кругом, и уж приходится степнякам кормить коней своих прошлогодней соломой да древесным листом, веников в лесу наламывая. Сироты же из окрестных деревень и сел, труда своего не жалеючи, выжигают в полях и озимые и яровые хлеба. Сами они хоронятся в лесах и за стенами монастырей – Данилова, Симонова, Андроньева, Рождественского и Высоко-Петровского. Первые три – весьма сильные крепости, особливо старейший из них – Данилов, окруженный земляным валом с крепкими, рубленными из дуба стенами и стрельницами.

Максим Ондреяныч Конь, что живет со своим семейством в Кудрине, а ныне хоронится со всеми чадами и домочадцами в Даниловом монастыре, набрав с полсотни охотников из сирот, ходит-кружит с ними в тылу у татар, выжигает все, что можно, дабы бескормица настала для коней ордынских.

Каждую ночь собирает соратников своих Ондреяныч.

– Православные, – говорит он всякий раз с болью и сокрушением, – грех оно великой хлеб-то святой, яко сор, сожигать. Велик грех-то, говорю, и труд и пот христианской на дым пущать. Ну, да простит Господь. Видит Он сам, что иного содеять не можем. Плачем, а жжем. – Ондреяныч перемог себя и продолжал: – Каково сие тяжко, видишь ты, Господи. Инако же нельзя. Пошто корм коням поганых оставлять?

– Верно! – дружно кричат мужики. – Потому степняк-то без коня хуже, чем без рук!

– Замолят попы наши грехи! – кричат другие.

– А как с Гаврилычем, с тивуном Вавилы Третьяка, гостя богатого? – спросил из тьмы злой голос. – Он, тивун-то, сукин сын, свое твердит: «Не дам на разор хозяйское добро!..»

– Ишь, аспид! – негодует молодой совсем парень. – Мы его и не спросим. Не татарам же будет жалиться. Им, толстобрюхам, хошь все пропади, им бы токмо самим хорошо было.

– Своя рубашка, чай, ближе к телу-то!

– А мы вот им крапивы под рубашки-то! Повертятся у нас, анафемы…

– Попомнят! Им у сирот взять – тьфу! С мясом рвут! А от собя оторвать – и гнилую веревку от лаптя им, вишь, больно.

– Они, богати-то, свое лишь ведают. С ними и спору нет…

– С ними и на суде сладу нет, не токмо на миру…

– Богатому на суд – трын-трава, а бедному – долой голова!

– Будя, – твердо молвил Ондреяныч, – из-за них не погибать же христианству. Ежели мы и свой сиротский хлеб не жалеем, то и их жалеть не будем.

– Что и глядеть-то на чертей, – прогудел опять из тьмы злой голос. – Не хотят добром – захотят под ножом! Не погибать же из-за них от татар.

– Он, татарин-то, сам не сожрет, а коню отдаст! А мы вот и коню не дадим!

– Без коней-то и воевать им нельзя…

– Не токмо воевать, а и в Орду не вернутся…

Разговор обрывается. Затихают все, ждут, что Ондреяныч решит. Уважают его все, бывалый он, Ондреяныч-то. Он и по-татарски хорошо разумеет, и в Орде не раз бывал, и подолгу живал там с юных еще лет.

– Православные, – продолжает Ондреяныч, – бают кругом, что государь наш идет уж к нам с великой силой. От отцов духовных я слышал. Да и кругом о том словно в трубы трубят, а народ-то со всех сторон сам спешит к государям своим. Айда и мы все князьям нашим навстречу. Семьи свои тут, в Даниловом, оставим, а сами пойдем. Бают, из Сергиева монастыря на Москву он двинул с войском.

– Айда, айда! – закричали сироты. – Айда сей же часец к Напрудьскому, туды, бают, и из других монастырей идут.

– И мы пойдем, – сурово сказал Ондреяныч, – токмо ране все поля круг Москвы спалим! А потом поведу я вас к государям нашим. Пока же нужней мы тут. Ныне вот через Кудрино пойдем – Третьяка жечь. Туточка я все дорожки, все угорья и ложбинки ведаю, пройдем вражками большими и малыми, рощами и дубравами. Обойдем станы татарские неслышимо и незримо для поганых.

С охотниками у Максима Ондреяныча был и сынишка его Емелька, семнадцати лет.

– А мамке про то сказывать? – спросил он у отца.

– Хлеба возьми токмо. Через день-два, мол, вернемся, а боле ничего не сказывай. Ну, робята, – обратился к мужикам Максим Ондреяныч, – бери хлеб, ножи да ослопы и айда!

Через час вышли все в поле и начали красться к Москве-реке, а июльская ночь – безлунная, темным-темная, хоть глаз выколи. И звезды видно, и Млечный Путь жемчугом переливает, а по земле – ничего не видать.

– Токмо бы нам ордынцев обойти, – шепчет Ондреяныч, – не глазами, а ушми глядеть нам надобно. Вперед я пойду, а вы за мной, как нитка за иглой. Шагу не отставай.

Перейдя Москву-реку через «живой мост», [118] вышли они к сельцу Киевцу, [119] прокрались потом вдоль речки Черторыя, [120] что, впадая в Москву-реку, бежит по дну глубокого оврага, прошли до устья малой речонки Сивки. [121] От засухи речонка совсем почти пересохла. Перешли ее вброд, а воды в ней было ниже колен. Тут Ондреяныч повел охотников-сирот вверх по крутому краю оврага на дорогу в Кудрино, к усадьбе богатого гостя Вавилы Третьяка. Тут же, за овражком, станы татарские начинаются. Собрал всех вокруг себя Максим Ондреяныч и шепчет: