Чтение онлайн

Отпуская дьяка, Василий Васильевич сдвинул брови и строго сказал:

– Утре бояр и воевод созову. Повестуй им о смерти ворога нашего, о погребении его, да так сказывай, дабы мнения не было. Во многоглаголении умолчать умей. Да и после о сем заикнуться не помысли, дабы у тя живого язык не вырвали!

– Будь покоен, государь. Верой и правдой тобе служим…

Дьяк земно поклонился.

– Будьте здравы, государи! – сказал он, направляясь к дверям.

– А сын-то Шемяки где?! – крикнул ему вслед Василий Васильевич.

– Князь Иван отъехал с матерью в Литву.

– Ну, иди с Богом.

Когда ушел Василий Беда, великий князь Василий обнял сына и радостно проговорил:

– Токмо сей часец яз совсем поверил, что злодея уж нет! Во какой дуб повалили! Осталось еще все корешки его из земли выдергать…

– С другими-то легче будет справиться, – заметил Иван. – Токмо вот пошто ты вотчину даешь Котову-то? Какая ему вера? Ведь господина своего погубил. С ним бы так надобно содеять, как салтан Магмет с наместником царьградским содеял.

– Ох, людей ты еще не ведаешь, Иване. Не можно нам казнить переметчиков за воровство чужому князю. Испужает их сие, а нам переметчики всякие еще понадобятся…

Наутро созвал бояр и воевод Василий Васильевич после завтрака. Все уже знали, какую весть привез Василий Беда, знали и то, что из подьячих он в дьяки пожалован.

Весь двор княжой собрался в передней Василия Васильевича, куда вышли оба государя и все княжое семейство с дворецким Константином Ивановичем и слугами дворскими. Весел и радостен сидит великий князь на столе своем отчем, и весь двор его радостен. Вот подымается он, поддерживаемый Васюком, и говорит своим звонким голосом:

– Избавил Господь Бог нас от злого ворога, конец пришел межусобию. Ныне и татар бояться не будем!

Гулом голосов откликнулось все собрание:

– Слава те, Господи! Истинно так, государь!..

– В сраме великом умер злодей-то, – прогудел густой голос Ивана Ряполовского, – сам бороду свою оплевал!

Сделал знак Василий Васильевич, и все смолкли.

– Сей часец поведает вам дьяк Василий Беда все: и о злодее и пакостях Новагорода, что заедино с ним был.

Встал дьяк, поклонился всем и, бегая глазами по сторонам, заговорил быстро, витиевато и красиво. Рассказал он, как новгородцы в ущерб Москве помогали Шемяке, как полки его снаряжали и даже войско ему давали, лишь бы только Москву ослабить и разорить.

– Сколь им, ворам, ни воровать, а и им конец будет! – крикнул кто-то из воевод. – Пойдем мы на них!

Рассказывал далее дьяк, как заболел Шемяка и умер, добавив в заключение:

– А новгородцы и тут назло Москве с честью великой положили его в Юрьевом монастыре, словно их князь он был.

– Таким почетом, – воскликнул Курицын, – они и других удельных манят: помогать, мол, против Москвы будем и честь воздадим.

– Мы им, удельным-то, покажем! – вспылил Василий Васильевич. – Покажем, как львы рыкают, будет им небо в овчинку!

Иван нахмурил брови. Не нравилось ему, что слова у отца дела опережают. Вспомнил он, как бабка говаривала: «Ты молчи да делай, пусть о том другие бают».

– Казни, государь, всех злодеев, что против тя шли! – кричали бояре.

– С корнем рви всякое воровство!

– Не токмо князей казни, а и бояр и слуг их поимай, бери у них вотчины!

– А Новугороду хребет преломить надобно! – воскликнул в гневе Василий Васильевич.

Иван не утерпел и шепнул отцу:

– Пошто о сем при многолюдстве таком?

Отец смутился, потом засмеялся и молвил радостно:

– Ну а теперь в крестовую. Помолим Божьей помощи, возблагодарим за конец межусобию.

После молебна отпустил Василий Васильевич двор свой, ласково молвив:

– Днесь на обед вас зову, бояре и воеводы. Позову и владыку.

Иван, сопровождаемый Илейкой и Курицыным, пошел в покои свои.

– Разорались бояре-то, – недовольно проворчал Илейка, – как грачи на гнездах, когда прутья друг у друга отымают! Жадны они на чужие вотчины!

– А по мне, худо, Федор Васильевич, – сказал тихо Иван, – что государь словами дела опережает.

Курицын быстро взглянул на Ивана и молвил:

– Мудр ты еси. Истинно, государь, все таить надо, дабы слух к ворогам не дошел. Государю словами надобно мысли свои сокрывать.

Иван улыбнулся весело:

– Вон дьяк-то как красно баит! Весть всего в два слова, а он сорок коробов насыпал.

– Неверный мужик, дьяк-то, – вмешался Илейка, – мимо глаз глядит, а свои прячет.

– А из всего, что сказывали, право токмо одно, – строго закончил Иван, – не миновать нам рати с Новугородом.

В лето тысяча четыреста пятьдесят четвертое, марта тридцатого, прискакал поздно вечером вестник из Ростова Великого, объявивший о кончине владыки Ефрема, архиепископа ростовского, друга митрополита Ионы и великого князя Василия Васильевича. По сему случаю митрополит уведомил княжое семейство, что завтра, тридцать первого марта, сам он будет служить заупокойную обедню у Михаила-архангела.

На другой день, ясным погожим утром, выехали с княжого двора две колымаги со сдвинутыми занавесками, направившись к кремлевскому собору.

Иван, сидя с отцом, глядит в слюдяное окошечко на залитые солнечным светом улицы и жадно вдыхает воздух, напитанный особой свежестью от распускающихся листьев. Кругом на скворечнях скворцы весело бормочут, присвистывая и прищелкивая, – вовсю заливаются, трепеща крыльями. Ежится слегка Иван от утренней бодрящей сырости, но беспричинная радость льется ему прямо в грудь из глубины сияющей небесной лазури.

– Эх, весна, сынок, – грустно говорит князь Василий, – и охота мне хошь бы раз взглянуть, как скворушки крылышками в радости дергают.

Больно это слышать Ивану, но молчит он. Что можно сказать, когда непоправимо несчастье. Тоска и радость весенняя сливаются в сердце его, и вдруг видит он: из колымаги, едущей рядом, раздвинув занавески, выглянуло сияющее девичье личико и тотчас же скрылось. Иван даже вздрогнул от неожиданности – померещилась ясно так ему Дарьюшка…

Слушая во храме песнопения о смерти и славословия Богу за то, что призвал он к себе душу раба своего Ефрема, Иван все время поглядывал на супругу свою, княгиню Марьюшку, и все более и более мнилось ему, что это – Дарьюшка. Из тех времен Дарьюшка, когда оба они так горько плакали в уголке под лестницей, у входа в башенку-смотрильню. Дрожит его сердце, сладко замирает от весенней неги, и замечает он впервые, что длинноногая девочка вдруг подросла, округлилась вся и ходит, павой выступая, и глаза у нее совсем по-иному глядят.