Княжий остров
Шрифт:
— Не люблю, когда хвалят, — застеснялся Мошняков.
– Это тоже признак истинного казака, — улыбнулся Окаемов. — Твою прародину осетины до сих пор называют Казакией, и это название помнят все кавказские народы; греческие и римские историки знают о ней, открывают путь к загадочному этносу. Я приглашаю тебя в этот путь, полный тяжких испытаний и смертельных опасностей. Знания древних нужны России. К некрасовцам со мной поедут Быков, Мошняков и пятеро бельцов.
— А я?! — возмущенно вскочил Селянинов.
– А ты… ты с иконою Казанской Божией Матери завтра улетаешь в Сталинград. Будь осторожен. Будешь командовать особым взводом бельцов и хранить святыню до решающего часа на берегу Волги. Скарабеев пришлет за вами машину, ясно?
— Ясно… но хотелось бы с вами.
— Подобные приказы не обсуждают.
* * *
Место для станицы некрасовцы выбрали на берегу большого пресного озера и занимались исконным рыбным промыслом. Турецкие купцы брали оптом их продукцию и поставляли даже в Европу вяленые и копченые балыки. Озеро летом начинало пересыхать и отступало от берега, освобождая плодороднейшие земли, где казаки разводили свои огороды и выращивали сказочные урожаи. Арбузы достигали такой величины, что один человек с трудом обхватывал их руками и не всякий поднимал. Помидоры с дыню, а дыни с крупную тыкву. В сезон осенних дождей вода прибывала и снова закрывала уже убранные огороды, принося с собой чудодейственное удобрение — ил.
Станичники жили справно, но это благополучие достигалось напряженным трудом от зари до зари: на полях, на баркасах и на огородах. Строгое соблюдение старой веры и обычаев, постоянное ожидание набегов турок и охрана своих угодий выковали в них единый воинский характер, и сохранялась община этим, и жила песенным молитвенным духом, великой радостью творения рук своих и талантом сердец. Всё на чужбине было заведено так же, как и в былых городках на Дону: ухоженная церковь, прямые прострельные улицы. Минуло уже несколько поколений, а тоска по родимой сторонушке жила и томила казаков надеждой возвращения в родные места.
Приняли они тайно явившихся гостей дружелюбно, но настороженно. Много наслышались о кровавой революции в России и гражданской войне, опасались чужаков, и приглядывались долго, пока не раскусили — за чем пожаловали и что принесли в себе пришлые — добро или зло. Окаемова здесь помнили и уважали за глубокие познания истории Руси и казачества, истории их бегства от истребления карательными поисками. Мошняков сразу вошел в их среду и когда заговорил на родном казачьем диалекте станицы, отличить его от говора некрасовцев стало почти невозможно. Но их древний язык был более певуч, образен: корзине назывались сплеткой, воротный столб — вереей; и отличился от всех казачьих выговоров чистотой старинного выговора, не засоренного мертвыми словами.
Окаемов понял, что Мошнякову они доверяли больше всех, он предвидел это и попросил именно его рассказать старообрядческому священнику легенду деда Буяна о пути некрвеовцев в Беловодье, поведанную Егором. Знают ли они об этом? Егор должен был открыться о деде Буяне позже и узнать, знакомо ли им это имя. А уж потом он сам будет искать ту ниточку к тайне, за которой и пришли сюда, Некрасовцы знали все. Но таились и еще более исхитрялись уводить разговор в сторону, прикидываясь непонятливыми. Помог случай… когда стряслось очередное нападение фанатиков «младотурков» на караван с рыбой, только что покинувший пределы станицы, то Егор с Мошняковым приняли участие в сполохе и погоне за разбойниками, а когда их окружили, обремененных добычей, Быков применил свое воинское искусство, скрутим один всех. Некрасовцы видели бой и на обратном пути стали приставать с просьбой обучить их. Как оказалось, это была проверка, потому что сами они владели Спасом и свято хранили его в тайне, даже не выказывая умения в незначительных схлестках с врагом. Егор отказался обучать и этим прошел испытание, ибо тайну доверять случайным людям великий грех. Эта проверка и молва о нем позволили встретиться с достопримечательным стариком.
Когда Егор увидел могучего деда в вечерних сумерках, то занемело сердце от испуга и радости. Он не верил своим глазам. К нему навстречу пружинисто шагал дед Буян, скупо улыбаясь и прошивая руку.
– Дед Буян, неужто довелось встретиться?! — кинулся обнимать его Быков, но старик слегка отстранился, внимательно поглядел ему в глаза и отрицательно покачал головой.
— Буян был моим отцом, я Ипат Буян… Степан Авдеин. Он пропал в пути и не вернулся.
— В каком пути?
– Он всюю свою жисть был в пути… — неопределенно ответил Ипат, — никак знал ево?
— Знал… он меня в малолетстве обучал.
— Он мне гутарил про тебя. Ступай в хату, повечаряем.
На широком столе грудилась вареная рыба, головастый сазан, жареная мелочь, залитая яичницей. Разговор был долгим, Быков рассказывал что помнил о своем учителе. Ипат молча слушал, изредка переспрашивал и уточнял, потом промолвил:
– Он тады в хате не сгорел, Бог помог уйти; и ишшо дни разу он являлся к нам, а потом сгинул в пути…
— Неужто он пешком с Аргуни добирался в туретчину?
— Кады как… и на конях бывало, и на верблюдах, и пехом… Привышно. Я ишщо парнишой ходил гуды, бывал и на Аргуни, и в китайщине, и в Индии, и где токма не таскало по свету белому…
Ты тоже знаешь Путь, Ипат? — решился спросить Быков.
— А на кой он тебе сдался?
Война… Окаемов верит, что беловодские старцы помогут России выстоять. Проводи нас туда…
Ишь ты, резвый… не можно это, — Ипат снуло покачал головой, и покуда сами оттель не призовут, хода нету… Рядом пройдешь, в песках-зыбунах сгибнешь, от жажды помрешь возле райскова места, а глаза ево не видят и ножаньки не поднесут… Дажеть малое осквернение и грешок не пущають, не открываются врата. Токма долгая молитва, очищения высшая милость — ключ к тем святым вратам… Отец бы повел, я не доведу, старый уж и грех без спросу соваться, пока не призовут. И сами не ищите, пока не «созиждете сердце чисто и дух прав не обновите во утробе своей» и не встанете на духовную тропу…
— Кто же укажет?
— Бог…
— А у вас есть связь с Беловодьем?
Как же без иё, есть… все святые книги там в сохранноотях… троих сынов я уж стерял на энтом пути, счас внук там учится. Должон вот-вот заявиться. Ежель путь не возьмет… Ты лопай-лопай рыбку-то, жирная, сладкая, силу придаст. Казаку без рыбушки нельзя, она кость крепя. Коли отец мой тя учил, мы навроде братьев теперя, токма я девятый десяток разменял.
– Я любил его… свято любил и помню досель, — грустно промолвил Егор, — удивительной души был человек… Суровый и добрый, веселый и яростный в схватке. Один решился воевать с красным полком, и если бы не пушка у них…
– Ежель бы не пушка, батя бы одолел их, — уверенно и без похвальбы сказал Ипат. Он подпер голову рукой и вдруг завел старинным распевом древнюю былинушку:
Шел Константин царь ко заутрене. Как упала ему во резвы ноги стрела огненная… А и взял да он иё и прочитал. На ней было написано-напечатано: «Идет под вас силушка жидовская — Ни лист ни травы не видно». На утре Константин царь круг закликивал. Зазвонил он звоны-звонские… Трязвонил трязвон-трязвонские… Собиралися все люди добрыя, Православныя христианушки. — Уж вы люди, люди добрыя, Христиане вы православныя. Идет под вас силушка жидовская — Ни лист ни травы не видно. И хто встанет у нас за Домы Божия, И хто встанет за души малоденческия, И хто встанет за Владычицу Пресвятую Богородицу? А старые за малова хоронятся… Только вышел из них Федор Тырянин, Малодешенек, мал-зародушек, Ему от Роду всево восемь лет. — И я встану за Домы Божия, И я встану за души малоденческия, я встану за Владычицу Пресвятую Богородицу Пойдите возьмите у матушки прощения, Большую Слову благословения… Пошли они просить у матушки прощения, Большую Слову благословения. Она не дает ему прощения. — У меня он маловешенек, Маловешенек, мал-зародушек. Ему от роду всего восемь лет… Как и попадали все люди добрыя — Матушке ево во резвы ноги. — Ты и дай свому сыну прощения И большую Слову благословения. Дала ж матушка родимая прощения И большое Слово благословения… — Приведите мне коня неезжаннова, Принесите книгу Евангелию нечитанную, Остро копье невладанное. И привели ему коня неезжаннова, А книгу Евангелию нечитанную И востро копье да невладанное. И сел же на коня Федор Тырянин, На востро копье опирается И книгу Евангелию почитывает. Доехал же Федор Тырянин до чистой поли, Как и глянул он во чисто полю, Там идет силушка жидовская — Ни лист ни травы не видно… И стал уже он коня назад ворочать. А за неем-то стоит Владычица Пресвятая Богородица. — Не боись, не боись Федор Тырянин, Маловешенек, мал-зародушек: У тебя назаду еще больше есть… Поехал он, Федор Тырянин, Не столько копьем рубит, Сколь конем топчет. Все вокаянное жидовье поослепли И стали сами себя рубить же. И стало крови коню по поясу, А Федору по стремёнушке. Он и стал просить сыру-землю: — Расступися ты, матушка сыра-земля, Попей-пожри кровь жидовскую… Расступилася матушка сыра-земля, Попила-пожрала кровь жидовскую. Поехал Федор Тырянин да весь в кровь. Встретили же ево всем градом люди добрыя, Христиане православныя. А он говорит: — Ужвы люди, люди добрыя, взведите мне сытцы медовенькой. уста сытцой промочу — Трое суток я не пил не ел. Никто не взял коня помыть кровь жидовскую. — А ты, моя матушка родимая, возьми коня Да веди ево на Ярдан-реку, Омой же кровь жидовскую… Повела она только коня ево на Ярдан-реку Смывать же кровь жидовскую, Отколь взялся Змей Тугарин, — Да забрал матушку родимую со всем конем. Он же взял иё со своим конем И понес иё во свою пещеру. Не успел Федор уста промочить, Бегут и кричат люди добрыя: — Чево стоишь, Федор Тырянин, А Змей-то Тварин твою матушку взял И понес иё, родимую, со всем конем. Как и встал же он, Федор Тырянин, Идет он по морю, как посуху. Дошел же он до пещеры той… А матушка ево сидит во печёре той. — Мое дитя, чево ж ты пришел ко мне? Змей Тугарин меня поел и тебя поест. — Не боись, не боись, моя матушка, Не боись, не боись, моя родимая. Я и сам себя спасу и тебя спасу… Как летит, да и летит Змей Тугаринин — Изо рта у нево полымь сверкала. Стал же Федор Тырянин просить-молить: — Потяните вы, а вы ветры сильныя, Нанесите вы тучи грозныя, А пойдите вы, дожди сильныя, Намочите ему крылышки бумажныя, Нехай будет он летучий — Станет он ползучий, Да не будет он о семи хобот, А об одном… И не ешь ты людей, А ешь злых зверей… Пошел же дождь, дождик сильный. Намочил же ему крылышки бумажныя: И был он летучий — стал ползучий. Не стал о двенадцати голов, а об одной, Не стал о семи хобот, а об одном. И вострым копьем Федор ево проколол. И спас Федор Тырянин матушку родимую, И взял он матушку за праву руку, И повел же он иё и коня сваво В свой град…— Я никогда такой не слыхивал, — подивился Егор, — один вышел на бой против силы страшной и победил.
– Знать, характерник был он, как мой отец, как ты… вот токма мне он своей науки не завещал, считал меня слабоватым духом и очень сокрушался… но станичникам передал. Вот што, коль внучек заявится оттэль, я погутарю и весть вам подадут, ежель старцы наши вас примолвовать решат. Ступайте в Расею и ждите. Разом дело не делается…
– Война, Ипат… Немец на Дону, вот-вот турки двинут миллионную армию. Худо будет отбиваться, народу полегло пропасть сколько и ляжет еще больше. Решай быстрей. Я сам не ведаю, зачем Окаемову надо туда, но он очень просит дать ему Путь….