Чтение онлайн

Отвернулся, слыша шуршание одежды, краем глаза ухватил полуобнаженное тело, и тут же оно резко сдвинулось, он в испуге начал поворачиваться, с ужасом чувствуя, что опоздал, в плечо ударило неожиданно сильно. Он пошатнулся, повернулся и увидел ее прекрасное лицо, горящее гневом, блестящие глаза.

Он невольно отступил на шаг, чтобы не упасть, отчаянно замахал руками на краю обрыва, теряя равновесие:

– Ты… обманула…

– Разве? – удивилась она. – Вот тебе колечко!

Он инстинктивно закрыл глаза и отшатнулся, ибо она швырнула с силой прямо в лицо, снова зашатался, со смертным ужасом чувствуя, что крохотное колечко как раз и сбрасывает с днепровской кручи на острые камни…

– Спаси! – вскрикнул он жалко.

Она засмеялась, он повалился спиной в пустоту. И всю дорогу, пока падал в черном леденящем душу ужасе вдоль обрыва, видел перед глазами ее прекрасное лицо, слышал ее жестокий смех, такой непривычный в нежном голосе.

Услышав глухой удар, она подошла к обрыву. Далеко внизу на камнях, что торчали из воды, смутно белело растерзанное тело. Набежавшая волна колыхнула, вторая сняла с камней, а третья утащила в темные волны. Блестящие спины камней торчали из воды, как спины водяных зверей, волны шумно разбивались о них, смывая остатки крови.

Когда она тихохонько пробралась в свой терем, на востоке заалела полоска рассвета. Как можно тише скользнула в свою комнату. От усталости и потрясения ноги дрожали, все тело тряслось, а в груди заледенело. Ей чудилось, что сердце так навсегда и останется ледышкой.

Когда она торопливо ссыпала золотые монеты обратно в ларец, заморский Петька завозился в клетке, открыл глаз. От противного скрипучего голоса она вздрогнула:

– Кр-р-р-р!.. Я хороший… Где ты была, хозяйка?

– Молчи, дурак, – прошептала она сердито.

Заморская птаха каркнула во все заморское горло:

– Ты сама Залешанин!.. Где шлялась ночью, я тебя спрашиваю?

В соседней комнате заскрипела кровать. Сонный голос отца был похож на рев разбуженного зимой медведя:

– Тернинка!.. Чего там этот в перьях орет?

– Не знаю, – ответила она громко, а шепотом сказала умоляюще, – молчи, а я тебя буду выпускать летать по комнатам!

– И в саду, – сказал попугай быстро.

– И в саду, – согласилась она напугано.

Ложе заскрипело громче, послышалось шлепанье босых ног. Пахнуло ночным холодом, отец любил спать при открытом окне. В дверном проеме появилась его могучая фигура с покатыми плечами. Волчий Хвост был в ночной рубашке, белых портках, шумно чесал волосатую грудь. Лицо оставалось в тени, но она чувствовала, как отец начинает наполняться злобной подозрительностью.

– Ну? – рыкнул он требовательно.

Она молчала в страхе, гнев отца всегда страшен, а попугай неожиданно заорал:

– Кот проклятый!.. Окна не запираете!.. Ходят тут всякие, а потом попугаи пропадают! Я велел хозяйке встать и прогнать хвостатого!

Отец пробурчал что-то насчет заморской вороны, горластой как скоморох, повернулся и плотно закрыл за собой дверь. Она без сил посидела несколько мгновений, заморская птаха шумно топталась по жердочке, затем заставила себя встать и открыть дверцу.

Уговор надо держать даже перед зверем.

Еще по шагам сына она поняла, что стряслось что-то страшное. Когда Ратигай вышел в полосу света, она всмотрелась, отшатнулась в испуге:

– Ратигай!.. Что у тебя в руке?

Он взглянул на меч в своей руке, словно впервые увидел. С лезвия падали густые пурпурные капли. Вздрогнул, мать смотрела не на меч, а на эти красные капли. Они тянулись за ним от двери, рубиново красные, яркие, кричащие.

Дрожа как в лихорадке, он торопливо бросил меч в ножны, попав с третьего раза:

– Я сокола убил, мама.

– Сокола?

– Да, – ответил он раздраженно, глаза блуждали дико. – Он позволил опередить себя соколу Волчьего Хвоста!

Она прошептала в страхе:

– У сокола кровь не такая… Ратигай! Кого ты убил?

Он в странном исступлении заходил взад-вперед по горнице, лицо было бледно, как у мертвеца, нос заострился, а глаза спрятались во впадинах под навесом надбровных дуг.

– Коня убил, мама!.. Просто коня. Он не хотел скакать еще…

Она покачала головой:

– Твой конь был стар, у него кровь так не брызгала бы… Ратигай, сын мой… Кого ты убил?

Он ходил все быстрее и быстрее, почти бегал, но вдруг остановился посреди комнаты. Мать вскрикнула, когда он обернулся к ней, лицо сына было страшнее смерти.

– Отца я убил, мама! Отца. И теперь у меня горит все внутри.

Она прошептала:

– О, великие боги! Что же теперь? Как же нынче…

– Я пришел лишь сменить коня, – бросил он сдавленным голосом, на лицо легла тень смерти. – Я доскачу с ним до днепровской кручи… Тяжелый доспех останется на мне, пусть русалки подивятся умелой работе кузнеца.

Мать вскрикнула в страхе:

– Броситься в Днепр? Но что будет с твоим детинцем, сторожевыми башнями, конюшнями, подъемными мостами, мощеными дорогами? Теперь ты полный хозяин! Тебе водить дружину отца, тебе владеть и повелевать…

– Пусть развеется все в пыль, – процедил он с ненавистью. – Ничто не должно уцелеть, оскверненное руками отцеубийцы! Я не думал, что это так тяжко… Когда я вбежал к нему с поднятым мечом, я был справедливым мстителем за тебя, за твои слезы, за твою поруганную честь, но почему теперь я чувствую, что уже не мститель, а злодей?

– Ратигай, – прошептала она. Глаза ее были отчаянными. Она оглядывалась по сторонам, искала, за что зацепиться взглядом, чем остановить его опасные мысли, повернуть, снизить, навалить как можно быстрее мирские заботы. – Но твой маленький сын, твои молодые жены…

Он отмахнулся, шагнул к дверям:

– Лучше честная нищета, чем проклятый достаток.

– Ратигай! – вскрикнула она отчаянно, чувствуя, как все рушится, твердый пол уходит из-под ног, а ее расчеты, вроде бы полностью сбывшиеся, вдруг привели к неожиданному и страшному концу. – Но что будет со мной?.. Это я, твоя мать, что кормила тебя грудью, держала тебя за ручки, когда ты делал первый шажок!.. Что ты оставишь мне?

Он оглянулся с порога, в запавших глазах сверкнуло страшное багровое пламя:

– Тебе?.. Тебе оставлю свое проклятье! И да сбудется оно. За то, что нашептала мне убить отца.

Вечером Владимир долго смотрел на залитый кровью зловещий небосвод. Солнце спряталось за тучами, те горели темно-багровым. От них падали на землю пурпурные лучи, заливали землю дымящейся кровью. Страшное обещалось на земле, в воздухе дрожало нечто, туго натянутое, как тетива на крепком луке. От двери донесся едва слышный вдох. По ту сторону должны дремать двое, но, судя по возне и сопению, стражей тоже гнетет ночь, что должна кончиться грозой.