Чтение онлайн

Кровь текла из пробитого бока, плечо постепенно немело, но он чувствовал, что раны не опасные, можно драться и победить, только не дать истечь кровью, на что надеется этот… этот…

Он выкрикнул страшно, прыгнул, ударил крест-накрест. Витязь отскакивал, все время держал сабельку острием вперед, грозя ткнуть в лицо. Тугарин ударил сверху вниз, Алеша успел подставить саблю, тяжелый удар едва не выбил руку из плеча. Звонко хрустнуло, он успел ощутить неладное, метнулся в сторону, на голову обрушилось небо. В глазах вспыхнули звезды, в ушах загремело. Острие меча Тугарина с размаху зацепило бревна мостовой. Алеша еще тупо смотрел на его меч, перевел взгляд на свою руку, не понимая, почему так легко… в кулаке была зажата рукоять с обломком сабельки не длиннее, чем в ладонь.

Над головой прогремел торжествующий рев. Огромная ладонь схватила за горло. Он ощутил, что его поднимают в воздух, ноги оторвались от земли. Он задыхался, прямо перед глазами увидел бешеное широкоскулое лицо с безумными глазами:

— Что скажешь теперь?

Голос был подобен грому. В глазах стало темно, в ушах гремел водопад крови. Он уже едва различал темнеющим сознанием лицо врага, а рука с обломком сабли метнулась вперед, он почувствовал сопротивление, нажал, стараясь вдавить в живот врага вместе с рукоятью, не понимая, почему та уперлась…

Потом снизу в подошвы ударило твердым. Он упал ничком, откатился, а когда сумел стать на колени, Тугарин все еще стоял на том же месте. Глаза его с непомерным удивлением опустились на торчащую из живота ру­коять. Ухватился, выдернул, следом ударила тугая струя темно-красной крови. Бревна окрасились красным, между ними, плотно подогнанными, сразу стала собираться ­лужа.

Тугарин спросил тупо:

— Ты… червяк… снова ранил меня?

— Дурак, — прохрипел Попович. Горло болело так, что он едва выталкивал сквозь него слова. — На этот раз я тебя забил… В нашем селе так забивают кабанов… и хазеров…

Тугарин покачался, затем, не сгибая коленей, повалился, как срубленное дерево. Земля вздрогнула. Он лежал лицом вниз, раскинув руки. В правой все еще сжимал огромный кривой меч, больше похожий на крыло воздушной мельницы, здесь именуемой ветряком. Лежа, он казался еще огромнее, взоры многих с недоумением перепрыгнули на поповского сынка, что гордо подбоченился, взгляд стал гордым и пренебрежительным. Да таких… я пучками…

Он сделал два шага, качнулся и рухнул как подкошенный. Тоже не сгибая коленей, тоже лицом вниз. К нему уже бежали дружинники, подхватили на руки, облепили, как муравьи дохлую гусеницу, понесли. Навстречу уже проталкивались два волхва-травника.

Владимир указал на поверженного Тугарина. Голос был громок, чтобы слышали послы и знатные гости из заморских стран:

— С ним бились честно, и он дрался честно. Положить его в дубовую колоду. Если до завтра не приедет за ним родня, то сжечь на погребальном костре по обычаю русов!

Один из заморских гостей спросил:

— Как воина?

— Как знатного воина, — ответил Владимир громко. — Со всеми почестями!

Заморский гость кивнул, среди послов прокатился говорок удовлетворения. Поверженного богатыря подхватили и унесли, а челядинцы торопливо плескали воду из ведер, смывали кровь, посыпали песком.

Владимир широко раскинул руки:

— Вернемся за стол, а гусляры пусть потешат нас новыми песнями! А можно и старыми, ибо не все, что ново, — лучше.

Закат был удивительно нежен, а розовый свет распространялся так мягко, неслышно, словно боясь потревожить тишину, что в глазах щипало от умиления и вос­торга. Небо из ярко-голубого стало синим, но все еще светлым и радостным, алый свет подбивал снизу неподвижные облака как шелком, те грозно блистали великолепием, настолько недвижимые, что было ясно: останутся до утра, чтобы точно так же встретить и утреннюю зарю, снова искупаться в таких же розовых лучах.

Подсвеченные снизу, медленно поплыли, неспешно взмахивая крыльями, лебеди… нет, не лебеди, Владимир со стесненным сердцем всматривался в легкие женские тела, длинные ноги, вытянутые в ровную линию, различил даже острые, как у молодых коз, груди этих небесных дев-вил, что следят за дождем, насылают росу на травы, оберегают родники… Крылья при каждом взмахе сверкают, словно перья с серебряными волосками.

С этой высокой башни он видел, как из реки и озера высунулись русалки и водяницы, над дальним лесом пролетел Змей, на деревьях среди веток проглядывали смеющиеся рожицы шаловливых мавок.

Стуча коготками, внизу по ступенькам пробежал маленький мохнатый домовик, похожий на озабоченного селянина. Может, он и был в прошлом селянином, после смерти не пожелавшим уйти в вирий, кому-то же надо приглядывать за внуками-правнуками, дабы блюли, чтили, соблюдали…

За спиной послышался вздох:

— Как красиво…

Верховный волхв неотрывно смотрел вслед обнаженным девам, те плыли по небу неспешно, без усилий, прекрасные и чистые. Претич и двое дружинников, что неотрывно сопровождали князя, разглядывали берегинь с восторгом. Владимир криво усмехнулся:

— Тебе-то что?.. С твоей рожей только на них и смотреть!

А Претич поддакнул:

— Да он уже подумывает переменить ее на людскую!

Дружинники загоготали. Волхв сплюнул в сердцах им под ноги:

— Это у вас-то людские? Да у меня куда больше людская!.. Вы ж зверье, у вас нутро зверячье, мысли зверячьи, только личина почему-то по недосмотру… Лучше уж наоборот! Я вижу красоту, от которой дурная кровь не играет, а душа веселится, чище становится. А вам, дурням, даже эту красу… подмять бы, истискать, испохабить, пожмакать…

Воевода и дружинники ржали как сытые кони. Владимир махнул рукой, мешают, быстро сбежал по круговой лестничке вниз во двор. От терема княгини Юлии через двор торопливо шел рослый человек в нелепой женской одежде, которую зовет рясой, с огромным золотым крестом на груди. Весь в черном, даже шапка черная, борода лопатой по грудь, волосы по-женски свисают на плечи. Даже двигается не по-мужски, а семенит, голову склоняет, горбится, будто монетку на полу высматривает.

Священник приблизился, поклонился так низко, что едва не стукнулся лбом о бревенчатый настил:

— Княгиня просит простить ее за отсутствие на пиру… Захворала малость.

— Это какая княгиня? — переспросил Владимир брезгливо, хотя священник находился только при Юлии, принявшей христианство еще в детстве, а потом склонившей в него и Ярополка. — Тебя зовут… э-э… Иван?

— Иоанн, великий князь, — поправил священник опять с низким поклоном.

— Иван, значит, — определил Владимир. — Больно трудное имя. Так звучит проще. Говоришь, занемогла? Что ж ты, волхв нового бога, не вылечишь?