Княжна
Шрифт:
И, наконец, устав, вернулся к дереву, упал, садясь, прислонился спиной к стволу. Складывая лоскут, прижал к лицу, вытирая пот с острых скул, обтянутых глянцевой кожей. И снова упрятал его в кисет, на самое дно. Подобрал ноги, чтоб не палило солнце, и, закрыв глаза, стал ждать, когда ночь подаст ему мягкую руку и поведет за собой, в красные пески.
38
Что нужно женщине, чтобы родиться с темной глубиной в глазах, кто должен быть отцом, а кто матерью той, что приходит в мир — быть женщиной настоящей? Этого не знают ни колдуны, ни шаманы. Не знают и те, кто, загибая пальцы, мерно перечисляет летопись давних лет или пишет ее на ломких пергаменах или мягких папирусах. Такие женщины просто приходят в наш мир. Живут. Одни ходят по травам босыми ногами, окуная подолы в росу, и под ранним солнцем роса отливает багровым светом, будто кровь намочила тонкую ткань. Другие возлежат на богатых коврах, покачивая узкой ножкой, на пальцах которой — вышитый башмачок с загнутым носом, вот-вот упадет. Такая берет персик с чеканного блюда, надкусывает, вытирая сок, текущий по подбородку, и на цитре музыканта рвется струна. Иногда западный ветер приносит такую в дикое племя и мужчины бьются как звери, за взгляд или поцелуй.
Так сильны они, пришедшие без предсказаний, что, отчаявшись понять, кто, откуда и почему, люди нарекают их нечистыми, и чертят в воздухе и на песке охранные знаки. Но узкая нога, мягко ступив, разрушает заклятье, быстрые глаза, сверкнув, развеивают прошептанные слова. И те, кто боялся, с радостью склоняют головы, пленяясь.
А есть просто женщины, рожденные для продления рода и мерных повседневных дел, но вместо радости и благодарности за покой, они мечтают о темной силе, идут к старухам за тайными порошками и, шепча заговоры в урочный час, прислушиваются к своему телу, ожидая перемен. Но лишь кружат головы в сроки, отведенные для зачатий, не пленяя и не становясь легендой. Рожают детей, растят их, забыв о дуновении темноты, и лишь изредка вспоминают о мелькнувшей молодости, как о чем-то чужом.
А первые, темные, — до поры бегают босиком, едят зеленые сливы с дикого дерева, дерутся с мальчишками. Выходят замуж, и отдают мужчине девственную кровь, еще не зная своей силы. Но настает день. Или — ночь… Не обязательно первая, — главная.
Теренций лежал, закинув руки за голову, смотрел в потолок, туда, где вокруг черных отверстий для уходящего дыма пестрела роспись. Сердце бухало в груди, сотрясая ребра, на висках остывал пот. Он не поворачивал головы, но вся правая сторона лица и тела горели — вот она, лежит рядом. Отставленный локоть жгло так, что казалось, кожа сойдет, и Теренций мысленно одернул себя, уговаривая — это кажется только.
«Старый дурак»… Десять лет назад, разглядывая двоившееся перед глазами красное пятно на свадебном покрывале, решил, что сделал ее женщиной, и сразу забыл, мало ли их было, девственных и свежих.
«А сделал только сейчас вот…»
Она вздохнула, поворачиваясь, и он замер в ожидании, страстно желая, чтоб прижалась к боку, ткнулась носом в плечо. И по-юношески тут же проклял себя за это желание, когда, не дотронувшись, затихла, улегшись удобнее. Вспомнил, как поднималась ему навстречу, спуская с ложа светлую ногу и захотел ее снова, удивившись быстроте желания. Ведь почти только что отвалился, отрычав по-медвежьи, выкатывая глаза на перекошенном лице. И понял, повернуться, чтоб взять ее еще раз, по-хозяйски, не сможет. Не посмеет. Проводя рукой по широкой мокрой груди, раздумывал, рассердиться ли на себя. Или на нее? И, неожиданно для самого себя, проговорил, надеясь, что не заснула:
— Ты слышала? Купцы говорят, в метрополии смута. Может быть, к нам будут реже заходить суда… Подорожает одежда и драгоценности, амбра…
Напряг слух, по-прежнему не поворачиваясь. Спит?
— Я плохо разбираюсь в политике и торговле, Теренций. Но думаю, ты не упустишь своей выгоды.
— Нашей, Хаидэ. Ты хозяйка в этом доме.
Собственные слова, сказанные из вежливости, вдруг принесли удовольствие. Захотелось добавить еще, о том, что она — богата, и знатна. И дом какой… Его, нет, — их, общий дом.
— Я рада.
Он лежал, обдумывая. Ответная вежливость? Просто так, от скуки сказала? Не чает, когда он уберется в свою спальню? Скоро за окном проснутся первые птицы. Надо, и, правда, уйти…
Еще раз повернувшись, Хаидэ закинула на его живот голую ногу, вздохнула сонно, прижимаясь лицом к плечу и, повозившись, задышала мерно, засыпая. Свет мерк, масло в лампах кончалось. И пестрота росписи на вогнутом потолке затихала, будто и краски смежили веки, отправляясь спать. Он пошевелился осторожно и замер, прижатый горячей ногой.
— Спи, — сонно сказала жена.
И Теренций послушно закрыл глаза, стараясь дышать легче и не двигаться.
«Не ты сделал ее женщиной, глупец. Когда ты вошел в спальню, женщина встретила тебя. Она сделала тебя мужчиной. На старости лет».
Он так и не заснул, глядя, как темная роспись наливается бледным утренним светом, будто ее освещает не солнце, а первое сонное цвиканье птиц за окном. И когда смог разглядеть нарисованные золотом звезды над белой головой Посейдона, сдвигая теплую ногу, осторожно встал и намотал на себя хитон, кое-как. Подхватив сапоги, босой, прошел в двери, хотел оглянуться, но на лестнице стоял страж, преданно поедая его глазами, и Теренций, нахмурившись, пошлепал вниз по ступеням, морщась от холода камня.
Уже в своих покоях спохватился — вдруг принес обратно подарок, но руки были пусты и, покопавшись в памяти, услышал тонкий звон, — когда опустила с постели ногу, светлую в темноте, как мрамор Афродиты, он разжал пальцы и уронил на пол цепочку с медальоном.
Проснется — увидит. Или рабыня соблазнится и украдет. Вещь дорогая, но — пусть.
Он встал перед маленьким алтарем, открыв медную крышку, раздул лежащий в золе уголек и воскурил от него тонкую свечку. Тяжкий и одновременно тонкий тревожащий запах поплыл в воздухе, щекоча нос, овеял лицо мраморного Гермеса.
«Пусть крадет…Богу такое расточительство не понравится» — Теренций усмехнулся. Но тут же став серьезным, поклонился статуэтке, шепча молитву благодарности за прошедшую ночь.
— И за мужскую силу благодарю тебя, хитрый и смелый.
Дым тек перед глазами, и вдруг на мраморном лице появилась ухмылка. Шевельнулись красивые губы.
— Что же ты не остался, муж своей жены, только этой ночью ставший ей мужем? Мужской силы хватило бы!
Теренций потряс головой и взмахом руки отогнал дым. Гермес смотрел на него, приоткрыв неподвижные губы. Не шевелился.
— Я… я не знаю, — ответил грек, то ли богу, то ли самому себе, — может, я испугался, что попаду в рабство?
Он ждал ответа. Но каменное лицо не изменило выражения, и он ответил себе сам:
— Да. Я испугался этого.
Пошел к ложу, стягивая хитон, и замер, услышав за спиной шелестящий голос каменного бога:
— Не все же ей быть твоей пленницей и рабыней, знатный. Все меняется. Теперь ты ее раб.
Теренций с размаху упал на постель, лицом в складки мягкого покрывала.
— Нет, — голос, приглушенный тканью, звучал еле слышно, — нет, этому не бывать. Я же ушел. И я буду настороже.
Хаидэ снился Нуба. Он давно покинул ее сны, оставаясь лишь в памяти, и княгиня забыла черты темного лица: ведь память не сон, она выцветает на солнце времени. Но сегодня сон привел старого друга, учителя и защитника. Она, радостно узнавая большую фигуру, замахала рукой, так что заболело плечо.
— Нуба! — крик бился о выцветшее горячее небо, обжигался и падал на красный бескрайний песок.