Князья тьмы. Пенталогия
Шрифт:
Герсен глубоко вздохнул. Деттерас говорил с уверенностью, практически исключавшей притворство. Но ведь все они, все трое, говорили с уверенностью, не так ли? По меньшей мере, Деттерас подтвердил, что кто-то из трех — он сам, Войноткач или Келле — беззастенчиво лгал.
Кто?
Сегодня он видел Аттеля Малагейта, смотрел ему в глаза, слышал его голос... Герсен внезапно напрягся. Почему Деттерас ведет себя так раскованно, почти развязно? Кроме того, будучи исключительно занятым человеком, почему он тратит столько времени на случайного посетителя? Герсен резко выпрямился на стуле: «Перейдем к делу — позвольте мне изложить причину моего визита». Герсен повторил то, что уже рассказывал Войноткачу и Келле; Деттерас слушал — чуть заметная улыбка играла на его мясистых грубых губах. Герсен продемонстрировал фотографии — Деттерас небрежно их просмотрел.
«Прекрасный мир! — заключил Деттерас. — Если бы я был богат, я попросил бы вас продать его мне в качестве частного владения. Я не богат. Напротив, мне едва хватает средств к существованию. В любом случае, возникает впечатление, что вы не столько стремитесь продать эту планету, сколько желаете узнать, кто был спонсором бедняги Тихальта».
Герсен заметно насторожился: «Я готов продать планету спонсору, если он предложит разумную цену».
Деттерас скептически усмехнулся: «Прошу прощения, но я не могу притворяться тем, кем не являюсь. Вам придется иметь дело с Войноткачем или Келле».
«Они отрицают свою причастность к договору с Тихальтом».
«Странно. Что же вы намерены предпринять?»
«В том состоянии, в каком оно находится, записывающее волокно для меня бесполезно. Не предоставите ли вы мне дешифратор?»
«Боюсь, что это исключено».
«Я так и думал. Значит, мне придется продать волокно кому-то из вас или университету. Или уничтожить волокно».
«Хмм... — Деттерас рассудительно кивнул. — Над этим следует подумать. Если бы ваши требования не были чрезмерны, я мог бы заинтересоваться вашим предложением... Или, вероятно, все мы втроем могли бы как-нибудь с вами договориться. Хмм... Я хотел бы обсудить эту ситуацию с Войноткачем и Келле. После чего, если это вас не затруднит, вернитесь ко мне завтра — скажем, в десять утра. К тому времени, возможно, я смогу предложить вам сделку на определенных условиях».
Герсен поднялся на ноги: «Очень хорошо. Завтра в десять».
Глава 8
«Да, мы — реакционная, скрытная, пессимистическая организация. У нас вездесущая агентура. Нам известны тысячи приемов и уловок, препятствующих исследованиям, срывающих эксперименты, искажающих данные. Даже в собственных лабораториях Института работы ведутся осмотрительно и осторожно.
А теперь позвольте мне ответить на некоторые часто возникающие вопросы и предъявляемые нам обвинения. Правда ли, что сотрудники Института пользуются преимуществами богатства, привилегий, власти, свободы от установленных законами ограничений? Откровенно говоря — да, в той или иной степени, в зависимости от иерархического уровня и достижений.
Значит ли это, что Институт — действующее исключительно в собственных интересах, автократическое, непроницаемое извне учреждение? Ни в коем случае! Разумеется, мы рассматриваем себя как интеллектуальную элиту. И почему бы нам не следовало так о себе думать? Поступить в Институт может каждый, хотя мало кому из катехуменов удается достигнуть даже пятого уровня.
В чем заключается наша политика? Это очень просто. Космический двигатель — чудовищное оружие в руках любого обуреваемого манией величия безумца, до поры до времени затерявшегося в бесчисленной массе людей. Существуют и другие знания, которые, будучи доступны таким безумцам, гарантировали бы им тираническое могущество. Именно поэтому мы контролируем распространение знаний.
Язвительные критики называют нас «полубогами-самозванцами», нас обвиняют в педантизме, преступном сговоре, оскорбительно снисходительном отношении к большинству, самодовольстве, неоправданной самонадеянности, фарисейском лицемерии — и это лишь самые мягкие выражения из тех, что нам приходится выслушивать. Нас обвиняют в патерналистской нетерпимости и в то же время укоряют за то, что мы якобы «бесконечно далеки от повседневных общественных интересов». Почему мы не пользуемся сокровищами нашей мудрости для того, чтобы облегчать тяжкий труд, утолять боль, продлевать жизнь? Почему мы бессердечно отстранились? Почему мы не превращаем в утопию трагическое состояние человечества — ведь такая задача нам вполне по плечу?
Ответ прост — хотя, вероятно, его простота обманчива. Мы считаем, что утопические стремления пагубны в принципе, что всеобщий мир и всеобщее благоденствие равносильны смерти. Несмотря на все тяготы и жестокости существования архаического человечества, мы завидуем страстному жизнелюбию древних. Мы убеждены в том, что приобретение, заслуженное тяжким трудом, торжество преодоления препятствий, самостоятельное достижение давно поставленной цели гораздо полезнее для человечества, нежели возможность припасть в любой момент к питательному соску потворствующего паразитизму правительства».
— Из телевизионного обращения Мадиана Карьбюка, сотрудника Института, входящего в состав высшего руководства (занимающего уровень выше 100).
Отрывок из разговора двух высокопоставленных сотрудников Института, упомянувших третьего «ветерана»:
«Рад был бы приехать к вам поболтать, если бы не подозревал, что вы пригласили также и Рамуса».
«За что вы так не любите Рамуса? Он меня часто забавляет».
«Терпеть не могу эту напыщенную старую жабу, этот заумный мешок с дерьмом! Он только и ждет случая заразить всех вокруг своей зловредной софистической плесенью!»
Вопрос, который время от времени задают представителям Института:
«Встречаются ли среди сотрудников Института звездные короли?»
Типичный ответ:
«Будем надеяться, что нет!»
Лозунг Института:
«Недостаточное знание опасно; чрезмерное знание неизбежно приводит к катастрофе».
Критики Института насмешливо перефразировали этот лозунг следующим образом:
«Невежество других — залог нашего благополучия».
Паллис Этроуд снимала, вместе с двумя другими девушками, квартиру в напоминавшем башню доме на взморье, к югу от Ремо. Она побежала наверх, чтобы переодеться и перекрасить кожу, а Герсен остался подождать ее в вестибюле.
Он вышел на веранду, откуда открывался вид на океан, и облокотился на поручень. Огромный пылающий Ригель уже спускался к безбрежному горизонту, проложив по волнам слепящую дорожку до самого берега. Рядом, в гавани, защищенной двумя симметричными дугами волноломов, стояли на якоре сотни моторных яхт, парусных катамаранов и прозрачных прогулочных подводных лодок, не считая целой стаи реактивных аквапланов, позволявших лететь с сумасшедшей скоростью над самой водой — или, по желанию, прыгая по волнам и рассекая их.